Знание-сила

Знание-сила научно-популярный журнал

Вход Вход
iiene     
Он-лайн ТВ Знание - Сила РФ Проекты Фотогалереи Лекторий ЗС

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Горячая новость:
Закрытие раздела "Электронный архив журнала" с 1 июля 2017 г.
 

 





СВЕЖИЙ НОМЕР

Главная тема:

Градус страстей


Органические молекулы в космосе
 
 
  Проекты  
«Проекты ЗС» - это своего рода исследования, которые предпринимает журнал в отношении комплексов проблем, связанных с развитием науки, культуры и общества. Для рассмотрения этих проблем мы привлекаем специалистов из разных областей науки, философов, журналистов. Каждый проект – это их заочный диалог. Здесь мы выкладываем связанные с этим материалы: статьи, интервью, дискуссии.
Спаситель отечества

повесть

Елена Сафронова

Грандиозное изобретение Мити Полозова, молодого специалиста научного института с непроизносимым названием, на машину времени никак не походило.

Впрочем, это была первая машина времени, которую Алик Сергачев видел «вживую» — а не в кино и не на иллюстрации к фантастическому роману.

Черт знает, как должны выглядеть машины времени…

Но все же несолидное зрелище смущало Алика.

Походило это устройство больше всего… на будку уличного телефона-автомата, попавшегося под горячую руку вандалам.

Пластиково-алюминиевая кабинка светилась со всех сторон щелями, лязгала дверцей и вид имела донельзя жалкий. Верный признак, что она была собрана неумелым Митей собственноручно — из чего придется. «Подручные материалы» заполоняли сарай, превращенный Митей в мастерскую, так, что передвигаться можно было только бочком. Но для машины времени Митя освободил от хлама целую площадку метра в три диаметром. И все равно… не впечатляла она, сиротливо стоящая среди гнутых железок, ржавых посудин, листов оргалита и трубочек, трубок, труб и колец непонятно из чего.

Или это непритязательный фон вредил агрегату?

В довершение сравнения с телефоном-автоматом, на внутренней стенке кабины висела панель с кнопками. На кнопках красовались цифры от 0 до 9, рядом тускло отливало отраженным светом гладкое окошко — на взгляд Алика, вовсе «ниочемное».

Так Алик и спросил, обойдя косо стоящий гроб три раза:

— Мить… а это что за фиговина?

И указал пальцем на окошечко.

Дальше молчать было бы невежливо. Друг суетливо бегал следом, заглядывал в глаза, просительно, как собака, жаждущая кусочка с хозяйского стола.

— Т-т-ты что! Эт-тт-то же дд-дисплей! Н-на н-нем т-ссифры з-загораются! — обрадовавшись вопросу, затараторил Митя. И Алик досадливо сморщился в сторону. Он как-то упустил из виду, что каждодневное заикание Мити становилось вовсе невыносимым от возбуждения, испуга или радости. Сейчас, полный законной гордости изобретателя, Митя, разумеется, барахтался в омуте положительных эмоций. То есть ускоренную речь его не смог бы расшифровать с первой попытки и профессиональный логопед. Алик не был логопедом. Он был тренером по единоборствам.

Алик попытался дружески успокоить Митю. Сказал: «Ну вот, у тебя получилось! Молодец!» — и начал задавать ему такие вопросы, чтобы изобретатель мог отвечать намеками и жестами. Столь эклектичным образом Алику удалось понять, что на панели набирается год, куда пилот направляет машину времени, для проверки в окошечке высвечивается та же дата, а потом перекидыванием крупного, точно монтировка, рубильника (впрочем, кажется, он и был переделан из монтировки) пилот «катапультируется» вместе с аппаратом сквозь толщу лет.

Все это Алика совсем не вдохновило, хотя он и делал восторженную физиономию. В глубине души он привык считать своего школьного приятеля Митю стопроцентным и бесполезным «ботаном». Как и все, кто соприкасался с Митей — начиная с его родителей. Щуплый сутулый Митя знал, какое впечатление производит на окружающих. И с безумством храбрых боролся за изменение своего «имиджа». Так было все годы, что Алик его знал и защищал от тумаков, какими физически развитые школяры традиционно награждают оскорбительно умных «ботанов».

Алику очень нравилось, что Митя разбирается во взрывчатых веществах. Из невинных бытовых предметов Митя умел собирать классные бомбочки и петарды — лучше покупных!.. Одна из них однажды красиво взорвалась чуть не перед носом старшеклассника, вздумавшего показать Мите в действии превосходство практики над теорией. Но вышло, что Митя ему продемонстрировал первенство теории… Ребята «шизика» с тех пор не трогали.

Но одна бомбочка бахнула у Мити на столе в ходе сборки. Тогда он и начал заикаться.

К счастью, социально опасные идеи для Мити были редкостью. Совершенствование отношений с миром начинал Митя — благородно — с себя. Выдвигал проекты, которые требовали от него проявления «мужского характера» вкупе с применением обширного интеллекта. В третьем классе школы, например, пытался вылететь из окна школы на складных крыльях. И не расшибся насмерть только потому, что Алик сдернул его с подоконника и сломал крылья — пенопластово‑алюминиевые, они не выдержали и двух прицельных ударов кроссовки. В шестом классе носился, как с писаной торбой, с идеей вживить себе в мозг сотовый телефон посредством операции. Тут уж родители прописали ему такую лоботомию… Митя несколько дней не ходил в школу — болело от воспитания все тело. По телефону он сказал Алику, что отец поставил условие: станешь совершеннолетним — ломай хоть голову, хоть спину, а пока я за тебя отвечаю, чтобы об этой дури не слышал!

К моменту совершеннолетия Митя разочаровался в «электронном мозге». К тому времени у него сменилось несколько дел всей жизни. На первом курсе института Митя моржевал, зарабатывая жестокие бронхиты и подводя под это дело теорию — что биохимия человеческого организма рассчитана на проживание в условиях мороза, и что все болезни — от изнеженности и теплолюбия. Он рассчитывал стать провозвестником учения «Отец Мороз» и не слушал приземленных возражений Алика, учившегося на факультете физкультуры. «В-вас-с т-там утшат по ш-шаб-блонам, п-п-природ-да г-гораз-зд-до с-ссложнее!».

Ваял из себя «Отца Мороза» Митя ровно до тех пор, как узнал, что в России уже был один Победитель Природы, Учитель народа, Бог Земли Порфирий Иванов, чей культ до сих пор не забыт. Митя же хотел выделиться, заявить о себе. Потому вернулся к изучению эксплозивных веществ.

Только за это упорство (не в любви ко взрывчатке, а в достижении цели) и дружил который год после школы атлетически сложенный и презирающий «дохляков» Алик с начитанным, очкастым и смешным Митей.

Только из уважения… нет, не к Мите, а к своей давней с ним дружбе — терпел Алик осмотр «машины времени», которая, как и новая безумная идея Мити управлять временем, а с ним и историей, представлялась ему ахинеей. Точнее, даже далекий от науки Алик знал, что идея не новая, не такая уж безумная, и вовсе не Митина — но для Мити она была беспрецедентна. Алик побаивался, что воспаленное многолетними насмешками сознание Мити не выдержало — стало потихоньку таять, сдвигая крышу.

— Слушай, а можно ли ее испытать? — спросил Алик, сочтя, что все про «машину времени» понял. — Я готов!

Митя выпрямился и стал очень серьезным:

— Я ей-ей-е исп-пытаю с-сейчас. Но — од-дин! Без-з т-т-тебя! Я н-не имею п-права т-тобой рисковать!

— Да ладно, — легкомысленно отозвался Алик, — подумаешь, риск… Полетели минут на пятнадцать назад… не, в утро сегодняшнее! Чтобы ты меня не обманул! Утром дождь шел, а сейчас солнце. Я сразу пойму: если мы под дождем, значит, перелетели на полдня. И всех делов!

— М-м-маш-шину г-гонять из-з-зза т-таких п-пустяков! — обиделся Митя. — У м-меня н-на н-ней-е д-другие п-планы! — так гордо сказал чудак, что Алик просто вынужден был спросить: «Какие?».

Услышав подробно об этих планах, Алик долго бил себя ладонями по ушам: послышалось, что ли?..

Нет, не послышалось. «Ботаник» Митя, мозгляк и заика, решил податься на своей машине времени ни много ни мало — в декабрь 1237 года! Управление временем и историей, оказывается, надо было понимать буквально. Митей овладела идея-фикс, что отечественная история нуждается в корректировке многих ее не лучших страниц. Первой «провальной» эпохой, затормозившей развитие государства на много веков, Митя считал татарское иго. Считал не от балды — специально прочитал книги всех дореволюционных историков и тех советских, что писали о древней и средневековой Руси (книги валялись на стеллаже вдоль стены, Митя порывался зачитать Алику выдержки, тот замахал руками: не надо, верю!). Чтобы избавить многострадальную родину от этакой беды, исторический процесс завоевания Руси татаро-монгольскими полчищами надо было остановить в самом начале похода хана Батыя. Вот Митя и собрался помогать русичам, жителям стольного града Рязани, встретившего татарское войско первым, себе на погибель. Алик задал резонный вопрос, чем друг собирается помогать средневековым богатырям, которые могут его невзначай чохом убить, неужели своими комариными кулачонками? Митя, лучась счастьем, ответил, что у него кое-что есть — и выволок из секретного угла мастерской, из-за баррикады техногенного хлама, жестяную банку. Внутри лежал серо-зеленый матовый порошок.

— Это что? — удивился Алик.

— П-п-порох! Б-ба-лл-листитный! С-собственного из-зг-г-готов-вления! — восторженно выдохнул Митя. — Б-б-буд-ду русищ-щей утшить п-пушки делать!.. Если н-не в-в-выйд-дет, п-п-просто с-снаряд в-в-з-ззорв-ву п-перед наступающей армией!..

— На хрена? — умно спросил Алик.

— Он-ни не ж-ж-дд-дут т-такого! Он-ни опешат! М-мног-гие п-погиб-бнут! Испугаются! Т-технологическое п-п-рев-восход-дство! Откатятся назад! П-преимуществ-во в-во в-в-времени! Б-будет за русищ-щам-ми! А з-значит — и в-в силе! — брызгал слюной Митя. — Я из-зменю х-ход-д истории!..

— Ну, взорвешь ты один снаряд! — начал уговаривать Алик. — Ну, может, два! Сколько народу перебьешь? Человек пятьдесят! А их тысячи шли! Это не метод, Митюн! Зря только собой пожертвуешь… — Алик, всегда имевший влияние на друга, теперь не знал, как его отговорить от эскапады, которая представлялась более дурацкой, чем героической.

Митя орал, что хочет быть героем, что ему надоело быть ничтожеством! Он, мол, всегда знал свои слабые стороны! Пришла пора доказать, что он тоже кое на что способен! При этом Митя оглядывался за левое плечо, будто разговаривал с кем-то в мастерской, кого не видел Алик. Не сразу догадался гость, что хозяин адресуется к запыленному фотографическому портрету, висящему на стене чуть выше залежей утиля. Митя взглядывал на фотокарточку в строгой рамке благоговейно, будто на икону.

Алик подошел полюбопытствовать. Изображен на карточке был военный в фуражке, упрямый подбородок его подпирал воротник с какими-то нашивками.

— Эт-то м-мой д-дед, д-дедушка Жора! В-вет-теран В-великой Отечественной! — с достоинством отрекомендовал Митя Алику человека на портрете. — В-вот, он б-был г-герой! П-поб-бед-ду к-ков-вал! А я — ег-го в-в-внук! И х-хотшу б-быть д-достойным д-дедушки!

Как понял Алик, дедушка Жора (живший отдельно от семьи Мити) умер от почетных ран три года назад. И Митя свихнулся на жажде почтить память деда собственным подвигом. Резонов о том, что можно в честь деда жить, работать, совершать научные открытия, но не предпринимать идиотских вылазок, Митя слышать не желал. Зажмуривал глаза и начинал отчаянно мотать нечесаной дурной головой: «Т-так н-нечестно! Д-дедушка н-на в-войн-не от оп-пасности не п-прятался! И я н-не б-буд-ду!..».

— Ну, вот что, — сказал, наконец, Алик решительно и шагнул к Мите, надеясь применить тот же метод, что сработал в третьем классе, — короче, дай сюда банку!..

Митя отпрыгнул от Алика с перекошенным лицом. Как удалось ему одним движением преодолеть все свободное пространство сарая?.. Из кармана он выхватил зажигалку и высек длинный язык пламени — утвердил зажигалку в слегка прыгающей руке прямо над порохом.

— Н-не п-подх-ходи! Или — з-зажгу!..

— Ты что?! — перетрусил Алик. — Взорвемся же, бляха!..

— В-в-вз-зорв-вемся, — подтвердил Митя. — Ес-сл-ли с-станешь м-мешать.

Так и вышло, что Алик простился с Митей на пороге «машины времени». Он, конечно, высматривал малейший шанс скрутить и обезоружить своего друга-чудака. Но и Митя был начеку. Потребовал, чтобы Алик отошел к самой стенке с портретом дедушки и там, вклинившись между предметами старой-престарой мебели и громоздким мусором, стоял все время, пока он будет совершать перелет. Зажигалкой все время угрожающе чиркал возле взрывчатки. Алику ничего не оставалось…

Он выпросил себе одну поблажку — ждать Митю в мастерской, втайне уверенный, что что-то в полете сквозь века не заладится. Митя великодушно позволил. Но предупредил, что не знает, насколько путешествие затянется. По расчетам Мити, время в прошлом движется так же, как и в режиме онлайн — а вот при возвращении можно выставлять тот же день и час, когда стартовал, но мало ли, какие возможны погрешности. «Эт-то м-мож-жно в-выяснить т-только эмп-пиритшески!» — важно заявил хренов экспериментатор. Алик саркастически покивал из своего закутка…

Митя сунул под пальто банку с порохом и занял пост перед панелью управления. И точно, Алик угадал: сразу же оказалось, что расшатанные кнопки (где он только достал такую раздолбанную клавиатуру?) не нажимаются, или, напротив, нажимаются вместо одного раза — четыре подряд. Алик невольно хихикнул. Митя сделал успокаивающий жест рукой:

— Н‑на эт-тот слутшай есть в‑верб-бальное уп-прав-вление! — и, склонившись к окошку в стене кабины, проговорил возможно четко: «Од-дна тыс-сяча д-ддветь т-тридцать с-седьмой г-год, п-пятнадцатое д-декабря, С-старая Ряз-зань!».

На глазах Алика, не ожидавшего, признаться, такого эффекта, машина времени с Митей внутри словно бы растворилась в воздухе.

* * *

…Митя не думал, что древняя Русь была настолько развита, что один из ее стольных градов выглядел примерно как современный изобретателю поселок. Сквозь мутный пластик кабины он видел кривую улицу, застроенную двухэтажными домами, разбитый булыжник мостовой, ведущей к широкой, очень грязной, заваленной ошметками сена площади. Рванув дверцу, придерживая под пальто будущую бомбу, Митя вышагнул на улицу и тут же наступил в лужу. Еле удержался на ногах, извернулся, как угорь, чтобы не уронить банку с порохом. Огляделся.

Улица, плавно изгибаясь, как ленивая змея, одним концом — по-видимому, головным — утекала к скоплению домов о двух-трех этажах. Прежде эти дома были нарядными, теперь, как разглядел даже Митя сквозь свои бифокальные очки, пастельные их цвета были грязными, а белые завитушки под крышами и кое-где по стенам — облупленными. Завитушки не ассоциировались у Мити с древнерусским зодчеством. Обернувшись в другую сторону, Митя увидел, что край улицы растушевывается подступающими заснеженными полями, а городские строения сменяются вовсе деревенскими избенками. Там, где бревенчатые домишки лепились друг к другу погуще, над их скоплением возвышался какой-то краснокирпичный огрызок. Он напомнил Мите разрушенный болезнью зуб. Рассмотрев над крышей обломки пяти каменных якобы столпов, путешественник во времени догадался, что это церковь — но со снесенными куполами. Что за фигня? Неужели татары уже прокатились по стольному граду Рязани и разрушили христианские храмы? Но ведь все историки, опираясь на известные источники, сходятся, что осада Старой Рязани войском Батыя началась 15 декабря 1237 года!.. Кстати, об осаде! Где вал, откуда, по прикидкам Мити, было бы так удобно шарахнуть снарядом? Где ров, по берегу которого сплошной линией бесновались нукеры, посылая вперед и вверх, на защитников Рязани, тучи стрел? Где крепостная стена, с которой на кожаные шапки осаждающих лили кипящую смолу и нечистоты? Где два величественных собора, один из них — двадцатистенный?..

Митя заподозрил неладное. Но натура исследователя не позволила ему укрыться в машине времени и «повернуть назад» — в свою безопасную эпоху, в уютное свое убежище — сарай-мастерскую, где Алик встретил бы приятеля гомерическим хохотом. Он поудобнее перехватил оружие и торопливо зашагал в сторону площади, обставленной большими домами. Так как Мите приходилось сосредоточиться, ступая по скользким редким булыжникам улицы, он не заметил, как на другую сторону непролазно-слякотной дороги от его «телефонной будки» брызнула фигура в кепчонке, низко надвинутой на глаза. Фигура обогнала изобретателя, пересекла нехитрый каменный мостик над оврагом, перечеркивающим улицу, и вбежала в красивый некогда дом бывшего зеленого колера.

Не дойдя до площади, Митя укрепился в мысли, забрезжившей у него после первого знакомства с пейзажем, что попал не в древнюю Рязань. Взгляд его уперся в портрет, украшающий трехэтажное каменное здание, самое роскошное на убогой улице. Прищуренные глаза, усы, ершик волос над невысоким лбом, полувоенный френч, алое знамя позади — фоном. Лицо кого-то напомнило Мите… но явно не воеводу Евпатия…

«Слава великому Сталину!».

Прочитав плакат близорукими глазами, несчастный изобретатель застонал от обиды и чуть не повалился на тротуар — догадался со всей очевидностью, что его невнятное мычание — при отправлении — машина времени расценила не так. Закинула пилота, бедолагу, не в 1237 год, а на семь столетий позже… Ах, черт, почему же он ей кнопки не отладил?!..

Повалиться ему не дала твердая рука, подхватившая повыше локтя.

— Тихо, не дергайся, — негромко и зло сказали Мите. — А ну-ка, что под польтом прячешь?

Чья-то лапа умело залезла под пальто, выхватила банку с порохом.

— Отрава! — подхватил второй голос. — Заграничная, небось, Степан, гляди!

— Дура, не лапай! Вдруг на деле отрава! — покровительственно сказал тот, что держал Митю.

— Эт-то не от-т-т… — рванулся Митя. И заткнулся, сообразив, что сказать честно «порох» — еще хуже. Обмяк, повиснув в железной хватке Степана.

— А что с его драндулетом-то делать, Степан? — заговорил тот, что был пониже и повертлявее, лез любопытным носом в банку с порохом и густо дышал луком. — Надо ж того… разбираться надо ж, че это за транспорта такая, из ничего выезжает! В жисть такого не видывал!

— Товарищ сержант разберется! — весомо сказал Степан.

— Степан, а Степан! Это ж, наверное, шпиенская транспорта — а? У нас такого не… — говоривший метнул взгляд на портрет и живо исправился: — Да, эта штука заграничная, сразу видно, а против пролетарского оружия — фуфло! Каких бы диверсантов к нам враги ни засылали!

— Не мели зря языком! Ты видел, как он на ней приехал?

— Не видел, но этот же сказал…

— Да мало, че он сказал!.. Может, тому помстилось с испугу! Ты его держи крепче, штоб не сбег — вот твоя задача в борьбе с врагом мирового пролетариата!

— Я н-не в-в-в… — от ужаса Митя не мог говорить, и его чрезмерное заикание борцы с врагами мирового пролетариата расценили по-своему.

— Ишь, по-своему забалакал, по-заграничному! Недаром, видно, круг обкома с банкой яда шлялся!

— Степан, — вертелся на месте суетливый, — дак че с транспортой-то? Оставить здеся — не сопрут ли? Народишко дрянь у нас…

— Не сопрут! — авторитетно заявил Степан. — Видал, как этот, ну, што сообчил, перепугался? И другие перепугаются. А мы караул поставим. Только сначала диверсанта надо доставить товарищу сержанту.

* * *

Сержант госбезопасности Георгий Полозов мучился с задержанным. Во-первых, он страшно заикался — хоть переводчика ему нанимай! Да где найдешь такого переводчика…

Чуть не на пальцах задержанный объяснил, что зовут его Дмитрий Михайлович Полозов. Сержант, записывая собственную фамилию, хмыкнул: не родня ли? Да не припомнит он в своем многочисленном деревенском семействе юнцов — 23 года — и Дмитриев! Аристарх есть, двоюродный брат, Серафим есть… был, кочерыжка поповская, вместе с папашей в Сибирь отправлен, как бы в органах не узнали о такой родне, хоть и седьмая вода на киселе… Даже Мордальон — и тот есть, в Москву на метрострой подался! А вот Дмитрия — нет! Но о каком родстве может идти речь, когда перед тобой явный контрреволюционный элемент, завербованный иностранной разведкой с диверсионной целью!.. Цель сейчас предстояло определить в красках. Над реализацией задачи и бился сержант Полозов, как рыба об лед.

Во-вторых, поняв, что его диверсионная миссия провалена, пойманный преступник стал косить под дурачка и на предъявленные обвинения отвечал что-то непотребное. Впервые за два года своей серьезной службы товарищ сержант не знал, как составлять протокол.

— Назови сообщников! — устало говорил сержант стоящему перед ним, покачивающемуся дохляку — видно, совсем плохи дела у иностранных разведок, если таких пацанов нанимают и засылают в Советскую Россию!..

— Н-н-нет-т с-ссоб-б…

— Это я уже слышал. Не надо врать. Сообщники твои задержаны, дают показания. Скоро очную ставку тебе с ними устроим. Но чистосердечное признание смягчает вину. Говори, кто тебя завербовал, кто в СССР направил?

— Н-н-ник-к…

— Отвечай правду, гад!..

— Н-нет с-сооб-б-щов! — дохляк плевал на пол, где уже валялись его растоптанные очки, кровью. — Я н-н-не в-в-в… Н-н-ник-к… н-не м-мог-г с-с-сд-д-делать, ч-что я! Я од-д-дин ее с-собрал!

— Что собрал, гнида?!

— М-маш-шин-ну в-времени!

Приехали. Начинай сначала. Не запишешь такого в протокол, иначе собственной башкой поплатишься. Впрочем, что это он сказал, что сам собрал машину? Может, это не засланный диверсант, а местный вредитель, проникнутый троцкистским духом и обуреваемый местью рабоче-крестьянской власти?.. Но как же тогда заграничное вещество, предположительно взрывчатое, обнаруженное при задержанном в количестве килограмм триста граммов?

— Значит, ты самолично собрал… стой прямо, сволочь! На меня смотри! Собрал аппарат, имеющий диверсионное значение, и неустановленным… пока неустановленным… сейчас расскажешь, как миленький… способом прибыл на нем в Рязань, затем установил его около областного комитета партии большевиков… Какое вредительство ты хотел совершить, устанавливая в этом месте свое диверсионное оборудование? Взрыв устроить? Поджог?

— Он-на н-не в-вз-зры… и н-не г-г-горит-т! Я н-не з-з-знал-л п-про об-блас-с… к-комит-тет! Я в-в С-старую Р-ряз-з… л-летел!

— Нет никакой старой Рязани, недоумок! Есть областной центр в Советском государстве, куда тебя забросили твои хозяева! Итак: ты оставил машину у здания обкома ВКП (б) с целью вредительства, в котором не сознаешься, и которое было пресечено бдительными советскими гражданами. А сам отправился на разведку с банкой вещества серо-зеленого цвета, в котором наши специалисты опознали взрывчатку — но такую взрывчатку в Советском Союзе не выпускают! И ты мне втираешь, будто тебя к нам не заслали?!

— Я с-сам-м…

— Сам решил вредить Советской власти и взрывать народно-хозяйственные объекты?!

— Р-реш-шил отп-п-прав-виться в-в‑в д-древнюю Р-русь и з-защищать Р-рязань от полчищ Б-батыя!

Сержант Георгий Полозов облокотился на стол, уныло склонил на ладонь лоб. Посидел так секунд несколько и, резко вскинув голову, провел по лбу рукой назад, решительно отбрасывая волосы. На этот его жест допрашиваемый, шкура, уставился расширенными глазами:

— Я в-вас… з-знаю?! Д-деда Жора?!

— Какой я тебе дед, песье семя?! — вконец озлился сержант. Но ведь имя-то сучонок назвал правильно. Эх, не к добру вспоминалась обширная сельская семья…

— Ну, все, паскуда, не хочешь по-хорошему сознаваться — придется по-плохому!..

Вырубив шпионского наймита в ходе ведения допроса (счастье не слышать больше его запинающегося и булькающего голоса, сказок, какие даже буржуазные писатели братья Гриммы не сочинили бы, и намеков на родство), сержант госбезопасности переписал протокол.

«15 декабря 1937 года в Рязани на улице Ленина задержан подозрительный элемент по сигналу сознательных граждан. Он прибыл в город на автомобиле иносранного произвоства. При задержанном обнаружено предположительно взрывчатое вещесво в количесве килограмм триста граммов. По данным спецыалистов такое вещесво не выпускается в Советском Союзе. В ходе допроса обвиняемый называвший себя Дмитрием Михайловым отчесво сокрыл (фамилию, совпадающую со своей, сержант благоразумно опустил — этому семь бед, один ответ, а сержанту еще жить и жить, родине служить!) свою вину не признал упорно запираясь и семулируя сумашесвие. Но оперативные действия показали что Дмитрий Михайлов является шпионом и диверсантом членом контрреволюционной троцкистской группы. Остальные члены этой группы также задержаны и дают показания. Вина Дмитрия Михайлова в подготовке вредительской акцыи в городе Рязани в канун дня рождения великого вождя и учителя товарища Сталина с целью диморализацыи советских граждан и подорвания авторетета Советской Власти полностью доказана. Действия Дмитрия Михайлова подпадают под признаки ст. 58 пп. 2, 6, 7, 8, 9 УК СССР. В виду особой опасности Дмитрия Михайлова для советского социалистического строя дело его передается Особому Совещанию при НКВД СССР по Рязанской области для ускореного расмотрения. Сержант госбезопасности Георгий Полозов».

С чувством выполненного долга сержант вызвал дежурного и велел оттащить задержанного, не подающего явных признаков жизни, но, вроде, дышащего, в камеру. Знал — если и очухается задержанный Дмитрий Михайлов, то ненадолго! Ко дню рождения любимого вождя и учителя полагалось выполнить разнарядку обезвреживания контрреволюционных элементов, и как раз десятка недоставало. Но такой крупный диверсант сойдет и за двоих… восьмерых сообщников ему приписать не проблема, и уж сержант госбезопасности знал, кого. А девятым, в крайнем случае, можно притянуть за недоносительство того, кто не побежал, куда надо, когда посреди улицы Ленина возникла аппаратура троцкистского засланца. Видели двое, а пригнал с донесением один. Непорядок. Кстати, что там с этой аппаратурой?..

Сержант Полозов спустился на машинный двор, где вольнонаемный технический специалист, учившийся, но не закончивший политехнический институт в столице, по совместительству шофер, колдовал над странной машиной. Он разобрал ее по деталям. Отдельно лежали стенки из мутно-прозрачного материала, железные рейки, панель с кнопками… На поддоне — бывшем дне аппарата — сидел технический специалист, скорчившись, будто кот, вылизывающий себя под хвостом, и ковырялся в нутре поддона, где путались какие-то проводки. Все это так и дышало вражескими хитроумными технологиями! Нет, ни в чем не погрешил против истины, совести и долга перед Родиной сержант госбезопасности Георгий Полозов!

— Ну, что, Федор Поликарпович? — обратился к специалисту сержант покровительственным тоном. — Разобрались, в чем вредительский потенциал этого сооружения? Дело задержанного я в ОСО отправляю. По ряду статей, в том числе — «терроризм». Завтра, край послезавтра нас спросят про террористическую аппаратуру — как работает, да в чем вредительство, да можно ли на службу Красной Армии ее поставить! И что мне отвечать?

— Да х… его знает!

Фразу, которую целиком произнес Федор Поликарпович, передать ОСО не осмелился бы никто.

— Не забывайся, товарищ Птушкин! — повысил голос сержант. — Я тебе задание дал, а ты задания не выполнил, да матерными словами на должностное лицо при исполнении!.. Мне отчитываться по предотвращенному преступлению надо!

— Надо, так  лезь и сам разбирайся! — огрызнулся Федор Поликар-пович. — Ни шиша я не пойму про эту штуку! Я шофер тебе, а не анженер! Хочете с заграничными вещами работать — не надо было анженеров в расход пускать! Оне, хоть и старорежимные, а, небось, больше меня понимали!

— Ты мне контрреволюционную агитацию не разводи! И решения особого совещания про работников технических предприятий, оказавшихся шпионами и вредителями, не оговаривай! — строго сказал сержант. — Не хочешь мое задание выполнять — я к товарищу лейтенанту пойду с докладом, посмотрю, как ты ему матом вякнешь.

Федор Поликаропович что-то угрюмо пробубнил себе под нос, и сержант понял — бунт усмирен.

— А взрывчатка? — спросил сержант.

— Тоже заграничная. На наш дымный порох похожа, только луч…

— Что?!

— Заграничная, похожая на порох, говорю, — спрятал глаза технический специалист, мастер на все руки.

— Короче, сроку тебе с машиной даю до утра! До утра! — веско повторил сержант, видя, как вскинулся шофер, как лихорадочно забормотал про вторые сутки работы. Глаза у шофера, правда, были красные. Но раз Родина велела, тут не до личного отдыха.

Уходил Полозов со двора победителем. Но что-то его все-таки грызло. Наверное, грубость «техника». Надо бы ему язык-то укоротить…

* * *

Особое совещание НКВД СССР по Рязанской области приговорило всех задержанных, ввиду особой тяжести содеянного ими, к высшей мере наказания. Вся группа во главе с Дмитрием Михайловым осуждена была за террористические акты, направленные против представителей советской власти, причинение ущерба системе транспорта, водоснабжения, связи и иных сооружений в контрреволюционных целях, шпионаж и вооруженное вторжение с целью захватить власть. Приговор надлежало привести в исполнение, не откладывая. Что и было сделано на рассвете 17 декабря 1937 года.

Затрещали выстрелы во внутреннем дворе здания управления, и пуля вошла в вихрастый затылок Дмитрия Михайлова.

* * *

Сержант госбезопасности, куривший за столом у себя в кабинете, ощутил, будто все вокруг дрогнуло от огромного мягкого удара, а свет одинокой лампочки на миг померк. Это в будущее направилась волна, стирающая из материального мира все, что было сделано или изменено Митей Полозовым. Однако сержант не знал, что такое «временная петля». Он, ярый материалист, твердо стоящий на марксистско-ленинской платформе и знавший географию, даже в то не поверил, что до его городка докатился отголосок землетрясения. И потому скучно решил, что переутомился. Шутка ли — четвертые сутки на ногах, десять допросов, отправка пороха в военкомат — подарок доблестной Красной армии, да еще машина проклятущая, в которой, хоть расшибись, не могли обнаружить вредоносных свойств. Несмотря на то, что с машиной занимался уже не один Федор Поликарпович, а еще два местных инженера и специально вызванный из Москвы, из наркомата, товарищ с очень белыми холеными руками и грамотной речью. Сразу видно — шишка!..

Но сержант, сознававший ценность своей персоны для Советской власти, решил, что, разобравшись с машиной, непременно покажется врачу ведомственной поликлиники. Специалисты там хорошие: один даже болтал раньше, что врачебное образование получил в Швейцарии! Теперь, правда, уверяет, будто самоучка, фельдшером работал в деревне и научился кое-чему от земского врача… только вся его болтовня давно уже в специальной папочке и под замком. На случай, коли начнет выкомаривать. Врачи, ежели разобраться, страшные люди — заболеет человек, расслабится, обратится к лекарю за облегчением, а ты поди пойми, он тебя лечит или калечит!.. Врачу убить-то — проще простого: таблетку не ту дал, и прощайте, товарищи, вы жертвою пали в борьбе роковой!.. Так что с ним, швейцаром этим, настороже надо. Может даже, сразу после того, как про слабость эту внезапную посоветуемся…

Схлынула слабость. Потолок, стены дрожать перестали. Лампа засветила в полную силу. Морок, не иначе, был. Может, и без швейцара обойдется сержант госбезопасности Полозов. Нехай поживет еще лекаришко.

А вот что с машиной? — пора проверить!

Агрегат с машинного двора вчера весь день — по частям — перетаскивали в подвал здания НКВД области. С ним занимались инженеры и столичная шишка. Федор был на подхвате. Туда и направился сержант Полозов.

В подвале он застал картину маслом: все четверо экспертов стояли кольцом, разинув рты, вокруг стола, на котором вчера вечером — Полозов своими глазами видел! — лежали куски загадочной штуки. А сегодня на нем ничего не было. Даже пыли.

— Вы что?.. — в ужасе спросил сержант. — Где машина-то?!

— Пропала… — протянул Федор Поликарпович таким тоном, будто сам не верил себе. — Только что. Пяти минут не прошло. Была — и нету. Чертовщина!

Один из привлеченных к работам инженеров, отвернувшись к стене, быстро перекрестился. Сержант заметил это, но не до отрыжки поповского дурмана ему было. Начальство с него спросит, где вещественное доказательство по делу, которое надлежало изучить, описать принцип действия и взять на вооружение…

— Как — пропала? — не вполне сознавая, что делает, сержант наклонился и посмотрел на пол. Увидел под столом окурок папиросы, плевок и четыре пары обуви — трое штиблет и одни сапоги — на Федоре. И больше ничегошеньки.

— Так, товарищ Полозов, я доложу наверх, что вы не уберегли вещественное доказательство, вверенное вашему попечению! — поспешно заговорил делегированный из наркомата, крупными шагами продвигаясь к двери.

— Стоять! Тьфу, дьявол! Стойте, товарищ!.. — выскочил из-под стола сержант. Но столичная шишка развила такую скорость… да и не станешь же его за грудки хватать, старшего по званию…

Выбегая из подвала и несясь вверх по лестнице, представитель наркомата — Полозов глазам своим не поверил! — тоже истово перекрестился…

* * *

Алик проснулся в полутьме, видимо, рассветной. Не то от холода, не то от внезапно налетевшего чувства неуюта, если не угрозы. Открыл глаза — протер их, потряс головой, ничего не понимая. Он вчера задремал в старом кресле, которое раскопал из кучи утиля, когда понял, что ожидание Мити затягивается. Прислонился к стеллажу с книгами и заснул крепким здоровым сном.

Сейчас же Алик сидел… полувися. Еще секунда — он бы грохнулся! Тренированное тело сгруппировалось прежде, чем мозг осознал опасность соприкоснуться черепушкой с полом — невеликую, но неприятную. Алик пружинисто вскочил и оглянулся. Стеллаж за его правым плечом отсутствовал. А под его пятой точкой не было драного, но удобного кресла. Они словно растворились в пространстве. Рассыпались на атомы, не оставив по себе ни винтика, ни щепочки, ни кусочка обивки, ни обрывка книжной страницы. То, с чего взвился «укушенный» Алик, оказалось деревянной бочкой. Плотно закрытой крышкой и — Алик потрогал бочку и с омерзением отдернул руку — заросшей толстой мягкой пылью, словно плесенью. В сарае стало не в пример просторнее. Груды железа, вечером еще наступавшие на человека, расположившегося ночевать, как сугробы, сейчас, подобно сугробам же… таяли на глазах. Испарялись, не производя ни стука, ни звука. Так, бесшумно и таинственно, истаял, к примеру, здоровенный шифоньер — родной брат того, который: «У вас продается славянский шкаф?». Митя хранил в нем химические реактивы, хотя имевшийся у него ключ и слегка покореженная скважина в двери шкафа отказывались знать друг друга, и приходилось дверцы не запирать, а тяпочкой припирать. В буквальном смысле слова! У Мити водилась великолепная картофельная тяпочка. Она сошла на нет в мгновение ока. Шифоньеру понадобилось минуты две.

По мере того, как мистически пропадала мебель, по спине Алика волнами катался холодок. Впервые в жизни он был ошарашен… огорошен… шокирован… бедноватый лексикон спортсмена не мог извлечь из своего мелководья подходящего слова. Потому Алик не пытался комментировать то, что наблюдал расширенными от ужаса глазами.

Рассвело совсем. Точно молоком залило пустой сарай. «Молоко» делалось все прозрачнее. Отжившая свое мебель, кучи металлических болванок, нагромождения всякой ерунды, имевшей ценность лишь для Мити, исчезли, открыв нагие дощатые стены. К изумлению Алика, на одной из них, ранее казавшейся недосягаемой, а теперь доступной, как перекресток, сохранилась фотография, на которую всего-то несколько часов назад чуть не молился Митя. Ничто уже не мешало Алику подойти чуть не вплотную к портрету. Военный — деда Жора, как называл его Митя — все так же сурово смотрел куда-то сквозь нижний угол рамки. Алик разглядел по два квадрата на уголках воротника военной формы и красную звезду с перекрещенными серпом и молотом на околыше надвинутой на лоб фуражки. Околыш был заметно темнее фуражки даже в черно-белом мире «деда Жоры». Алик — должно быть, цепляясь за это мелкое выдуманное дело, дабы не тронуться умом, — дотошно изучил лицо молодого военного, ища в нем черты сходства с Митей — и не нашел ни одной! Все, что в лице офицера выглядело значительным, решительным и мужественным, у Мити смотрелось пародийно. Не выпяченный подбородок был у чудаковатого друга Алика, а срезанный, будто лезвием; не крупный рот с выдающейся вперед нижней губой, а маленькая «щелка»; а поскольку без того небольшие глаза Мити вечно прятались под очками, то казалось кощунственным сравнивать их с круглыми широко поставленными глазами человека на фотокарточке. Одним словом, на фотографии был настоящий красавец — а Митю, при всей симпатии к нему, Алик таковым не смог бы назвать.

«Знакомство», хоть и заочное, с дедом Жорой, успокоило Алика. К тому же вещи перестали исчезать. Алик, дыша ровнее, задумался, что же с ним произошло.

Единственное, о чем смог подумать Алик — в качестве версии — что, может, машина времени сработала дистанционно, и он тоже отправился в какой-нибудь девятнадцатый век… когда сарай уже был, а Митя еще нет, и некому было загадить постройку. Но это же не значит, что тут Алику и помереть, в этом чертовом сарае!.. Алик встал с бочки, направился к двери сарая — его характер не признавал долгих умозрительных рассуждений, он должен был все посмотреть, пощупать, проверить… Но дверь была заперта снаружи. Для тренера по единоборствам замок, даже засов на щелястой двери не стал бы преградой. Но его удаль молодецкую сдержало опасение — что там, снаружи?! Хорошо, если просто дореволюционные времена! Как говорил на уроках в старших классах школы молодой учитель, рабочие и крестьяне жили вовсе не так плохо, как пишут в учебниках, и были людьми цивилизованными и мирными… их только революция, гражданская война, разруха и квартирный вопрос потом испортили… кстати, этого учителя в середине учебного года «попросили» из школы. Интересно, за что? А если там, за сараем, этот гребаный 1237 год, куда так стремился Митя? И Алик выпадет вместе с выломанной дверью прямо под копыта монголо-татарской конницы?..

Только Алик начал примериваться, можно ли вылезти из узкой щели между потолком и стенкой, как…

Сарай содрогнулся. Мягко, точно желе. Стены и потолок поплыли в сторону, и Алик, даром, что никогда не жаловался на сосудистые спазмы, головокружение и нарушения координации, покачнулся на месте, будто оказавшись в эпицентре мощного смерча. Однако смерч не причинил ни ему вреда, ни деревянной темнице разрушений. Это просто… хм? Просто ли? Но Алик уже прекратил удивляться! — посреди сарая возникли громоздкие железные куски. На одном из них что-то мигало.

Алика прошибло холодным потом — но потом он сообразил, что это всего лишь вернулась на свое место машина времени. После этого он снова заледенел: машина материализовалась по кускам, а Мити — ни целого, ни, прости Господи… — среди них не наблюдалось.

«П-пролож-ж-жен в-в-временной к-канал к-к м-моменту п-перв-вой и п-последней к-командиров-в-к-ки машины», — сказал в голове Алика Митин задыхающийся голос. Алик только башкой покрутил. Ну, канал, так канал…

— Эй! — тихо позвал он, склонившись к машине. — Мить! Ты здесь?

Ему никто не ответил. Но на самой большой детали машины — вчера она была задней стенкой, припомнил Алик — пульсировало в окошечке рубиновое изображение: «1937 error», «1937 error»…

— Митя! — взвыл Алик, забыв про пугающее неизвестностью «снаружи».

Мити не было. Ни видно, ни слышно. Он пропал и из сознания Алика — больше ни одного словечка характерным заикающимся голосом не «долетело» до товарища. Лишь машина талдычила свое, гася и пробуждая цифры и слово «ошибка» — уж настолько-то Алик знал английский!..

— Ты, железяка гребаная! Куда Митьку дела?! — от досады Алик шарахнул по бывшей задней стенке ногой. Это, конечно, было глупо — ногу отшиб, а говорить железяка не умеет, и вообще, шизик, что ль, с предметами разговаривать…

Но, как выяснилось, не так и глупо.

«1937 error» неожиданно пропало с экрана, а сам экран, с полминуты подождав, засветился почти таким же ровным молочным светом, как тот, что окружал Алика. И в нем появился человек, которого Алик сразу узнал — точная копия лица с портрета.

Когда изображение отъехало от границы экрана, стало видно, что «деда Жора», молодой и ладный, гордо сидит на стуле в комнате с пустыми стенами, а перед ним раскорячилась тренога с фотоаппаратом — возле нее, в свою очередь, раскорячился человек, накрытый черным полотнищем по самую поясницу. До Алика даже долетел, странным образом, отрывок диалога между фотографом и объектом фотосъемки: «Внимание, товарищ сержант, сейчас вылетит птичка!» — «Вы это прекращайте, товарищ Соловейчик! Птички при старом режиме вылетали! Делайте свое дело, да без прибауток!» — «Ну так я же что? Я же вовсе ничего! Пожалуйте завтра забирать карточку, товарищ сержант!»

Машина показала Алику небольшое кино про человека с фотографии. Ход кадров постепенно ускорялся. Алик увидел товарища сержанта за столом под фотографическим портретом какого-то черта усатого; на деревянной трибуне в центре какого-то городишки, вытянувшегося по швам перед человеком в сине-красной фуражке, на фоне застывшей колонны пехотинцев — то ли принимающего парад, то ли отчитывающегося за эту пехоту; на стрельбище, ловко садящего из пистолета пули в «яблочко» картонной мишени и довольно-усталым жестом картинно стирающего пот со лба под фуражкой…

«Во дает!» — восхитился в этом пункте Алик, не очень умело обращающийся с травматикой.

Наконец, Алику было даровано видение той же площади, где стояла трибуна — но уже без нее. Она была запружена народом, все, как один, смотрели на черный репродуктор на столбе, а из него вылетали хриплые трубные слова: «… в 4 часа утра… без объявления войны… германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза… Наше дело правое! Враг будет… бит…». Потом появился деда Жора: в числе других военных он стоял в каком-то зале и слушал, как со сцены орет, потрясая кулаком, некий товарищ с двумя большими ромбами на воротнике. В речи оратора повторялись слова из репродуктора: и что враг будет разбит, и что победа будет за нами — только с междометиями и вставками, на которые Алик уважительно хмыкнул, — и еще что-то про особую и важную задачу по предотвращению диверсий на объектах промышленности и транспорта, и если кто недоглядит, то сами рядом с диверсантами ляжете, так-растак вас, вашу мать, вашу бабку и всех родственников до седьмого колена!.. Потом на экране — маленьком, собака! — мелькало что-то невнятное, вроде вспышек огня в полной черноте и валящихся, как деревья в бурю, направо‑налево человеческих фигур. А потом Алик увидел низкое полутемное помещение и каким-то шестым чувством догадался, что это землянка. В ней прямо на земляном валике сидели двое — усталый, изможденный человек в военной форме без знаков различия, а подле — положивший планшет на колени «деда Жора», тоже в пехотной защитной форме, но с прямоугольником в петлицах и на рукаве. Он как раз что-то чертил карандашом по замусоленной карте, поэтому руку с нашивкой в виде «кирпичика» Алик видел хорошо. Хуже, чем видел картинку, он слышал разговор тех двоих — но по мимике и жестам все было понятно без слов. Скупыми, но резкими движениями человек без нашивок показывал «деду Жоре», что ему «зарез», что у него погибло две роты — рогатинкой из двух корявых дрожащих пальцев тот, видимо, командир — тыкал в лицо «деду Жоре», который, не слушая, рисовал на карте стрелки и кружки. И только когда немытый палец чуть не заехал ему в глаз, перехватил руку: «Саботировать?! Директиву Центра?! Под трибунал захотел? Или дезертиром тебя объявить?! Выбирай, товарищ Вакин! Или ты нам уж не товарищ?!». Погасший Вакин — по всей вероятности, командир какой-то части, так и оставшейся для Алика нераспознанной — сник, сбледнул с лица, но повторял, будто по инерции, что наступления он не выиграет — с одними новобранцами-то… Но «деда Жора» все пререкания отмел взмахом широкой ладони: «Партийное задание! Не выполнишь — пеняй на себя! В штрафбат захотел?..»

…По мокрому изувеченному полю, где с комьями взорванной земли и недотаявшим снегом мешались голые ветви вырванной с корнем и разметанной чуть не в щепки березы, тащилась колонна бойцов — все, как на подбор, молодые, безусые, неумело держащие тяжелые винтовки… Впереди, подавая команды так безнадежно, что они звучали бранчливо и горько, шлепал, сильно хромая, тот самый человек из землянки. Все они стремились к зарослям сырой, видимо, весенней чащи на горизонте. Но им не суждено было подойти. Лес внезапно раскрылся, точно смертоносная раковина. Из чащи полыхнуло огнем и мощью. Словно под тяжелым ветром, колонна попадала в жижу. Командир приподнялся, крикнул «В атаку!» — будто простонал — и больше не поднимался. А на головы лежащих сыпались крупные и злые черные звезды. И в местах их падения вспыхивали вопли необоримой боли и ужаса.

Белобрысый парень, на вид никак не старше семнадцати лет, упавший в самом арьергарде обреченного войска, внезапно подхватился с земли и на четвереньках побежал по полю назад, подвывая что-то неразличимое, жуткое в своей безысходности. Падение очередного снаряда, казалось, придало ему силы. Когда развеялась муть над местом взрыва, Алик заметил, что спина бегущего уже на двух ногах парня мелькает у самой кромки леса — оказывается, лес полукольцом огибал поле, которое было до войны, скорее, опушкой. Алик даже подался всем телом вслед за бегущим. Он «болел» за солдатика, как никогда не болел на футболе — чтобы тот добежал до спасительных деревьев, под которыми его, может быть, не будет видно… И тот уже почти исчез из поля зрения Алика…

Картинка резко приблизилась к глазам наблюдателя. Парнишка ворвался в лес, снеся на ходу щуплую, ему под стать, березку — но это не было смешно. Он бежал напролом, причитая: «Ой, мамочки!» — и, казалось, спасение близко.

Но ему навстречу поднялся с лежанки из веток и шинели и отбросил бинокль «деда Жора». И заорал так, что Алика отшатнуло от экрана: «Дезертировать, сучонок?! А ну, назад!». Парень повалился ему в ноги, обнял грязные сапоги: «Ой, мамочки!.. Страшно… Стреляют… Трищ полит… не могу… боюсь!». «К мамке под юбку захотел?!» — пыхтел дед Жора, встаскивая мальца на себя, точно в любовном объятии. «Я те устрою мамку! В штрафбат пойдешь, сука! Нет — расстреляем показательно, перед строем! А ну, назад!». Сильный удар в грудь метнул безвольное, трепещущее тело в сторону поля, покрытого недвижно лежащими людьми. Парень, не понимая, чего от него хотят, рвался в другую сторону — вглубь леса. Но путь ему преграждал «дед Жора». И «дед Жора», видя, что горе-солдат все равно стремится прочь от поля боя, выхватил из кобуры небольшой квадратный пистолет и выстрелил почти в голову парня…

Оказалось, стрелок, кладущий десять пуль в яблочко, целил не в лоб, а в правое ухо беглецу. Ухо отлетело уродливым комочком плоти. Ошалело поглядев на политработника, парень развернулся и затрусил на поле. Когда он повернулся, из уха вырвалась струя крови. Она плеснула на экран и застила Алику глаза. И больше видимости не было.

А через несколько секунд не только экран погас, но и машина дематериализовалась. Как будто и не собирал ее никогда «спаситель отечества» Митя Полозов.

Алик обнаружил, что у него волосы стоят дыбом. На фоне того, что он увидел, сущим пустяком, не заслуживающим внимания, стало медленное, вальяжное растворение в воздухе фотографии заслуженного чекиста. Даже следа от нее не осталось на стенке, словно и не провисела она тут несколько лет. А может, и правда не провисела? — с сомнением подумал Алик, отирая пот со лба. Его вдруг как молнией пронзило: не похож ли он в этот момент на «деда Жору», демонстративно стирающего пот и водружающего на голову фуражку?.. И он быстрее опустил руку, незаметно потирая пальцы — якобы он вовсе не делал ничего такого, что бы его «породнило» с сержантом.

* * *

Алик выполз из сарая, как и собирался — через прогал между стеной и кровлей. Пришлось немного поакробатничать, зато хозяйственная постройка осталась цела. Поднявшись с рук на ноги, он узрел то, что наполнило его сердце радостью: Митин дом!.. Совершенно такой же, как вчера вечером: розовая трехэтажная «сталинка» с высокими полукруглыми окнами в первом этаже, где испокон Аликова века размещалась детская поликлиника — вход с улицы, а не из двора.

Митин средний подъезд сиял закрытой кодовой дверью. Алик превосходно знал номер Митиной квартиры и код, отпирающий электронный замок. Не было, казалось, ничего проще — подняться на третий этаж, позвонить в знакомую дверь и убедиться, что все события безумной ночи оказались страшным сном… Но Алика удержало на месте, возле сарая, эфемерное чувство: что, если не все было бредом? Что, если Мити дома нет?..

Пока Алик переминался с ноги на ногу, понимая, что ни за какие коврижки не пойдет к другу, и понимая также, что не в силах отправиться к себе домой, во двор въехал небольшой открытый грузовичок с эмблемой «Земля пухом!» на борту. Так называлось — вчера, до Аликова сна — самое раскрученное похоронное бюро города, бравшее на себя задачу не только достойного погребения, но и полного оформления могилы. Любимым «контингентом» бюро были инвалиды, ветераны, участники Второй мировой и кадровые военные — категории населения, на чьи надгробия готовно раскошеливалось государство. Видимо, сегодня контора с таким же названием выполняла те же функции.

В кузове грузовика красовался высокий памятник черного мрамора, замотанный в полиэтилен. За рулем шофер в форменном комбинезоне, управляя машиной одной рукой, пальцами другой тыкал в кнопки мобильника. Рядом с ним позевывал другой парень в униформе с тем же оптимистичным слоганом на груди.

Острым молодым зрением Алик различил на памятнике хорошо знакомую физиономию. Без сомнения, на обелиске был изображен «дед Жора», причем в лучшую свою пору — бравым воякой, с уже известными прямоугольниками в петлицах мундира и портупеей через плечо. Он даже прочитал выведенную строгими прямыми буквами фамилию «Полозов» и кусок имени «Ге… Сви…» — на фоне струящейся полосатой ленты. Алик догадался, что все это ему показывается не напрасно — и остался зрителем.

Через несколько минут из подъезда вышел Митин отец, Михаил Георгиевич. Алик аж напрягся: вот сейчас мужчина увидит его, узнает, и начнутся расспросы, что да как, где Митя… Но Михаил Георгиевич смерил Алика равнодушным взглядом — и обернулся к водителю грузовика, чтобы начать с ним перепалку. Он пенял сотрудникам «Земли пухом!», что они все перепутали, привезли памятник вместо кладбища во двор к заказчику — что это за издевательство, и кем надо быть, чтобы не понять такого простого распоряжения клиента?.. Шофер и его подручный, скорчив мины школяров, подвергаемых томительной нотации, уверяли, что ничего страшного не произошло. Однако Митин отец — раньше, Алик уверен, он не был таким занудой! — продолжал бухтеть: как это ничего страшного, вы не просто безответственные, вы еще и недалекие — у вас всего два места в кабине, а сейчас спустится моя дочка, что же, нам с ней в кузове трястись до кладбища, рядом с памятником, а если он опрокинется, а если нас придавит…

Дверь подъезда снова хлопнула. На крыльце появилась очень симпатичная девушка. Она прошествовала к грузовичку и решительно взяла Михаила Георгиевича за локоть:

— Доброе утро! Чем ты недоволен, пап?

— Да вот, полюбуйся: памятник привезли сюда, вместо кладбища, теперь не знаю, как добираться…

— Вы как хотели до кладбища добираться? — неосторожно буркнул водитель, — видимо, его «достал» нудеж Михаила Георгиевича. — На троллейбусе? Или на такси? Как хотели, так и езжайте! И мы доедем! Там встретимся! Чего придираетесь-то?..

— Вот что, молодой человек! — аж раздулся от гнева Михаил Георгиевич. — Мы, конечно, до кладбища доедем и памятник сегодня установим! Потому что отцу сегодня три года, и для меня это дело чести! Но потом я на вас жалобу напишу вашему начальству! Потому что вы учинили форменное безобразие! Безответственность, проволочка и сплошное расстройство для клиента! И натуральное издевательство над памятью ветерана Великой Отечественной, спасителя Отечества, можно сказать!

— Пишите, — вякнул шофер, отворачиваясь.

— Ну, не надо так, Степ! — вмешался второй работник похоронной конторы. — Вы, это, извините нас! Ну, ошиблись! Да мы вмиг памятник отвезем! И вы подъезжайте на кладбище! Чего, в самом деле, нервы друг другу трепать?.. Мы это… не подумали!

— А вот надо думать, молодые люди! — без прежнего запала изрек Михаил Георгиевич. — В вашей работе накладки недопустимы! Память о победителях в той войне должна быть священна для каждого из нас!

— Мы понимаем, понимаем, — бормотал сопровождающий, в то время, как Степа заводил грузовик. Машина рванула со двора со скоростью победителя ралли «Париж-Дакар». Михаил Георгиевич перехватил дочь под руку и гордо направился следом.

— Посуди сама, Дина — что за остолопы! Не понимают человеческого языка!..

— Папочка, не волнуйся, тебе вредно! — умиротворяюще сказала дочь. — Поехали лучше! Мы просто потом обратимся к директору и потребуем неустойку за эту путаницу! Они признались, что перепутали — а я разговор записала на диктофон в сотовом! Это послужит нам доказательством! Вот увидишь, скостят до половины стоимости установки обелиска и облагораживания могилы!

— Какая ты у меня умница! Всегда найдешь, чем отца утешить! — заворковал Михаил Георгиевич, смягчаясь на глазах. — У тебя абсолютно правильный мужской подход к делу! Ты у меня единственный ребенок — но такой, который семерых стоит!..

Таким нехитрым образом Алик узнал, что Георгий Полозов в этой реальности действительно существовал и помер три года назад день в день, что произвел на свет сына Михаила, а тот, в свою очередь — дочь Дину. И что в данной реальности не нашлось места чудику и мечтателю Мите Полозову. Более того — в ней не нашлось места и прежнему Михаилу Георгиевичу, которого Алик помнил человеком интеллигентным, мягким, порядочным до наивности… Может, все-таки Алика «выбросило» в какой-то параллельный мир?.. Но если и так, этот мир был похож на вчерашний до мельчайшей подробности — до трещинки в асфальте, до складочки на растяжке, рекламирующей турагентство, до последнего перышка в головном уборе индейца, приветствующего народ у входа в это самое турагентство. То, что в нем изменилось, не поддавалось никакой физической фиксации. Стало быть, и доказать, что этот мир — иной, не было никакой возможности. По крайней мере, у научно беспомощного Алика. Может быть, Митя бы что-нибудь придумал… но какой Митя? Существовал ли он когда-нибудь?.. Или он был развесистой и многолетней галлюцинацией Алика?..

Алик пешком дошел до дома и, недораздевшись, рухнул на диван. Заснул, чуть его голова коснулась валика.

* * *

Когда Алик проснулся, солнце стояло в зените. Небо было восхитительно пустым и светлым. Ему под стать была Аликова голова. Он встал с дивана бодрым и здоровым. В подсознании истаивал «хвостик» долгого и странного сна, но, разок постаравшись, Алик не смог поймать его и вспомнить, что же снилось. И бросил недостойное занятие, ибо не привык подолгу застревать на одной и той же мысли.

Проснувшийся Алик понятия не имел, что у него был когда-то друг Митя, живший в доме, где малышовая поликлиника, и умудрившийся изобрести машину времени.

Только иногда, без видимой системы и внешних поводов, Алика мучили какие-то чудные, похожие на фантастические фильмы сны. В них фигурировал какой-то дохляк в очочках, вида самого постозного, смешной уже тем, что возился в неимоверно грязной и захламленной лаборатории и пытался синтезировать порох. Сны были складные, но кончались всегда плохо — то дохляк взрывался на собственном порохе, то проваливался в бездонный колодец, то выходил на секундочку и не возвращался больше никогда… После третьего такого сна Алик обратился к врачу в своем тренировочном зале, тот присоветовал ему чудака, не хуже того, что снился Алику, — худощавого, нервозного, нечесаного и знающего уйму заковыристых слов. Например, сны он называл исключительно «сновидениями» и просил Алика рассказывать их как можно детальнее. Но дело свое психотерапевт знал, несмотря на непритязательную внешность. После пары сеансов гипноза и курса таблеток внутрь Алик думать забыл о тревожащих снах… нет, сновидениях.

* * *

В августе мать заставила Алика ехать на дачу — помогать убирать картошку, чтоб ее! Будто нельзя на рынке закупить на всю зиму!.. Но мать расшумелась так, что пришлось Алику отложить все приятные воскресные дела и тащиться на «деревяшке» — пригородной электричке — в дачный поселок. Единственную поблажку дала ему суровая родительница — разрешила поспать до девяти. Сами они с отцом вскочили в семь…

Алик занял место у окна, что в переполненной электричке было уже везухой, и настроился подремать под перестук колес. Поначалу его немудреный план вполне удался. Алик сквозь дрему пропустил мимо ушей скороговорку продавщицы газет, бабки с пирожками, мужика с пивом и воблой и почти впал в приятный транс… когда его разбудили.

Грубый, хриплый, но при этом завораживающий своим уродством мужской голос без предупреждения заорал, заполняя собой, казалось, всю Вселенную Алика:

— Эта рота, эта рота наступала по болоту,
А потом ей приказали, и она пошла назад.
В сорок третьем эту роту
Расстрелял из пулеметов заградительный отряд!..

Песню сопровождали редкие и веские удары по гитарным струнам. Алик встряхнулся, сел прямо и увидел нарушителя спокойствия.

Это был нетипичный для электрички музыкант. Он был стар, но в глубоко надвинутой бейсболке — из-под нее выбивались пряди совершенно седых, но густых волос. Он держался с достоинством. Он не был ни пьян, ни выпивши, ни подшофе. И при нем не было мешка для денег — зато была потертая, но солидно выглядящая гитара. На ней он и наигрывал очень простой аккомпанемент для жутких слов, которые выговаривал с четкой мелодекламацией:

— И покуда, и покуда эта рота умирала,
Землю грызла, лед глотала, кровью харкала в снегу,
Пожурили боевого генерала,
И сказали, что теперь он перед Родиной в долгу…

Напротив Алика, через сиденье, расположился старичок, Божий одуванчик, в порыжевшем пиджаке, на котором ярким пятном выделялись орденские планки. Старик, вероятно, был глуховат: приставил ладонь «рупором» к уху, вслушался в слова песни, в мощный голос гитариста — и вдруг сорвался со своего места, будто суматошный петух с насеста:

— Да ты!.. Да как ты смеешь!..

В проходе вагона маленький, сухопарый старик налетел на высокого и мосластого. И впрямь — словно петухи сшиблись. Это было забавно… но никто вокруг не засмеялся. Старик с орденскими планками вцепился в гитару и тянул ее на себя, выкрикивая надтреснуто и оскорбленно:

— Ты что поешь, вредитель?! Ты на что замахиваешься!.. Я до Берлина дошел!.. Я четырежды ранен был!.. Я за нашу Победу тебе глотку перерву!..

Гитара жалобно тенькнула — порвалась струна.

— Пусти гитару, дурак! — бухнул музыкант. — Она ни в чем не виновата!..

— Ты! Ты виноват! Такую клевету!.. — брызгал слюнями дед. — Я ж тя, тварь, насквозь вижу! Крыса тыловая! Сам не воевал, а нашу Победу оскорбляет!.. Поешь тут мерзость!

Певец оттолкнул от себя распаленного противника. Высоко поднял гитару, спасая ее от наскоков старика с орденскими планками. Передал, не глядя, куда-то назад, и — Алик поразился — какая-то молодая женщина приняла музыкальный инструмент бережно, точно младенца.

Освободив руки, певец сорвал с себя кепку.

— Как воевал, так и пою! — провозгласил он.

У него не было правого уха. Путаница седых до серебряного блеска, слегка вьющихся волос прикрывала чудовищный шрам на месте правой ушной раковины. Понятно, почему немолодой уже человек вынужден был носить хиппарскую прическу и молодежную кепку…

— Вот что со мной политработник сделал! На Западном! А ты — мерзость, мерзость!.. Клевета!.. Нашел клевету!..

— Я бы тя на месте, гнида!.. — хрипел и плевался низенький. И все лез сухонькими кулачками к лицу высокого…

Старики дрались в проходе. Пассажиры сидели, замерев, точно примерзшие к скамейкам. Никто не пытался вмешаться, разнять «драчунов». Алик не мог сказать, кто из спорщиков прав, — ему было жаль обоих.

Он отвернулся, прижался лбом к стеклу, невидяще уставился на перелесок, бегущий рядом с поездом. Алик ощущал всем существом: он что-то знает, что-то помнит, несмотря на успешную работу психотерапевта, что-то важное и горькое, связанное с пулевым ранением правого уха и пулей, вошедшей в затылок… Но не мог «ухватить» и конкретизировать это знание, и понимал, что ему теперь всю жизнь маяться…

 

Об авторе

Окончила Историко-Архивный Институт Российского Государственного Гуманитарного Университета в Москве (1990–1995 год). Прозаик, литературный критик-публицист. В настоящее время — заведующая рубрикой «Проза, публицистика» журнала Союза писателей Москвы «Кольцо А».
Как литературный критик, публицист и прозаик, печатается в литературных журналах «Знамя», «Октябрь», «Вестник Европы», «Родомысл», «Урал», «День и Ночь», «Литературная учеба», «Дети Ра», «Кольцо «А» (журнал Союза писателей Москвы). «Новый Ренессанс», «Бельские просторы», «Юность», «Утро» (Рязань), «Первоцвет» (Иркутск).
Прозаические произведения выходили в сборниках: «”Пролог” (молодая литература России) — 2007»; «Новые писатели» за 2006 год; «Первовестник» Астафьевского фонда 2007 года; сборнике фантастики «Аэлита — 2008», антологии «Русская фантастика — 2013», альманахе Союза писателей Москвы «Литеры».

Вернуться назад

Архив статей

 

вернуться


Карта сайта | Контактная информация | Условия перепечатки | Условия размещения рекламы

«Сайт журнала «Знание-сила»» Свидетельство о регистрации электронного СМИ ЭЛ №ФС77-38764 от 29.01.2010 г. выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)
© АНО «Редакция журнала «Знание-сила» 2012 год

По техническим вопросам функционирования сайта обращайтесь к администратору

При поддержке медицинского портала ОкейДок


Rambler's Top100
av-source