Знание-сила

Знание-сила научно-популярный журнал

iiene     
Он-лайн ТВ Знание - Сила РФ Проекты Фотогалереи Лекторий ЗС

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 





СВЕЖИЙ НОМЕР


Органические молекулы в космосе
 
 

  Проекты  
«Проекты ЗС» - это своего рода исследования, которые предпринимает журнал в отношении комплексов проблем, связанных с развитием науки, культуры и общества. Для рассмотрения этих проблем мы привлекаем специалистов из разных областей науки, философов, журналистов. Каждый проект – это их заочный диалог. Здесь мы выкладываем связанные с этим материалы: статьи, интервью, дискуссии.
Я был человек

Кирилл Берендеев, Анна Райнова

Он очнулся и сразу зажмурился, — в лицо ударил ослепительный свет. Руки схватили пустоту: штурвал… где он? Пульта дополненной реальности тоже нет. Что происходит?

Его передёрнуло, тоскливо заныло за грудиной. Он подался вперед и сложился вдвое, механически шлепнув себя по груди там, где должен быть замок ремней безопасности. Тело налилось свинцом, так всегда после невесомости.

— Приглушите свет! — хриплый, чужой голос. Сияние померкло, есть реакция на голосовые приказы. Немного погодя он смог оглядеться. Вокруг белым бело: белый пол, потолок, стены. На корабле подобных помещений нет. Значит, он на станции?

Когда в обзорном экране челнока появилась эта нескладная громадина, пилот долго вглядывался в цилиндры, кубы, конусы, гиперболоиды, слепленные между собой без всякой логики и на манер подарочной коробки, опоясанные широкими лентами, металлически отблескивавшими в лучах красного карлика. Словно ребенок наугад собирал из деталей конструктора нечто невообразимое, да забросил поделку на середине. Неудивительно, что станции не было в каталогах, верно, сооружалась давно и без поддержки правительства. На заре освоения дальнего космоса конструкторы любили учудить и не такое, правда, подобного монстра он видел впервые.

Станция не откликнулась на позывные, но обшарив корабль лучом сканирования, втянула гостя внутрь, замигав посадочными огнями. И рисковать не хотелось, но деваться некуда было. Навигационная система, ошибочно избрав неиспользуемую червоточину, выбросила челнок к чёрту на кулички. Определить координаты местоположения не удалось, в окошке информационного поля тревожно дрожали нули. После тестирования выяснилось — навигационный блок поврежден всплеском тахионного поля, пилот ввёл в работу дублирующие чипы, но те так же оказались пустыми. А без навигации, куда улетишь? Он осторожно, по верхней глиссаде подвел челнок к орбитальной станции. Когда до массивного зева оставалось полсотни метров, пульсирующая волна посадочных огней вдруг взорвалась ослепительной вспышкой, а дальше — пустота, память не отзывалась.

Первый шок прошел, сердце перестало испуганно колотиться в висках. Он зашарил руками, медленно поднимаясь, увидел, что полностью обнажен. Беззащитен. Дыхание пресеклось, будто кожу содрали.

— Верните комбинезон, — голос дрогнул. Он смущённо прикрыл пах рукой и, ожидая реакции, надолго застыл на месте. Ничего не произошло. Только голова гудела, и больно покалывало в затылке. Но хоть цел.

Он почесал щеку, раздумывая, что делать дальше, подошел к ближайшей стене и осторожно коснулся мягкой, мгновенно твердеющей от нажима поверхности, затем прошагал вдоль стенки, вот здесь, где сияние становилось почти незаметным, с ней соединялась другая, такая же гладкая. Пилот поднялся на цыпочки, подпрыгнул, потолок нависал над головой белёсым сияющим пологом, но оценить высоту помещения возможности не было.

Обошел комнату по периметру — примерно три метра каждая грань, пустые гладкие стены, — ни дать ни взять камера для буйных сумасшедших. Догадка ударила в ноги, он потёр всё ещё слезившиеся глаза, затем опустился на корточки, где стены сходились с полом. Это не углы, пальцы нащупали лишь привычную мягкость непостижимого материала без швов образовывавшего весь куб, словно он был выдут из цельного куска материи. Если помещение герметично… он замер, проверяя внутренние ощущения, сделал несколько глубоких вдохов: признаков нехватки кислорода нет, значит, вентиляция налажена, но как, осмосом, капиллярной сетью? — через какие незримые отверстия в стенах, потолка или пола? Да и температура комфортная ни жарко, ни холодно. Значит, оборудование исправно работает. Уже хорошо.

Если древняя электроника станции приняла его челнок последней модели за чужака не удивительно, что пилота поместили в карантин. Он хлопнул себя по лбу. Так вот почему его раздели! Надо представиться. Он поднял лицо вверх и заговорил:

— Меня зовут Нил Кушаков, пилот первого класса службы спасения, в данный момент состою на службе планетарного флота колонии Мегана, идентификационный номер по ОПП 201454, — он говорил быстро и четко, голос не подводил. — Причина аварийной посадки — отказ навигационного оборудования, кораблю необходим срочный ремонт, — последнее слово он выделил.

Сейчас откроется дверь, незамеченная при первом осмотре. Секунды растягивались, превращаясь в минуты, но стены узилища оставались незыблемыми. Тишина сковывала сильнее смирительной рубашки.

— Я должен как можно скорее попасть на Землю, задание высшего приоритета, — добавил он, вовремя сообразив не болтать о грузе — небольшом герметичном контейнере с образцами крови и тканей заражённых колонистов. И снова стал вслушиваться в давящую вату безмолвия.

Когда его отправляли, обстановка на Мегане была из рук вон. Странная болезнь расползалась, ежедневно поражая новые жертвы. Предвещая недуг, на радужной оболочке глаз человека появлялись яркие сиреневые пятнышки.

— Красота неземная, ты бы видел, — осмотрев первого пациента с этой аномалией, ровно за два месяца до отлета челнока, восторженно комментировал Док, — нет, в остальном со стариной Клугером порядок, видимо, под влиянием местных условий что-то произошло с меланоцитами. Не разобрался ещё, что именно, а пока успокоил деда и отправил домой.

На следующий день начальника порта нашли без чувств на полу своего кабинета. Клугер, обычно въедливый и раздражительный, пришел в себя спустя сутки, совершенно иным человеком — перестав отвечать на вопросы врачей и реагировать на любые эмоциональные раздражители. Можно было кричать ему на ухо что угодно и даже хлестать по щекам: пациент безучастно взирал на мир широко распахнутыми фиолетовыми глазами, в которых не обнаруживалось и тени понимания.

Может, электронные мозги заброшенной станции успели «проржаветь» — зациклиться на самообслуживании или перейти в автономный режим? Если так, станция не в состоянии воспринимать сложные речевые обороты. Нил коротко произнёс:

— Открой дверь! — Свет дважды мигнул, или это всего лишь иллюзия, сотворённая напряжённым сознанием пилота? — Выпусти меня отсюда!

Он повторил приказ несколько раз с различной интонацией: освещение реагировало, но больше ничего не происходило. Он в сердцах шарахнул кулаком по стене, позабыв об обманчивой мягкости препятствия. Руку пронзила острая боль. Растирая ушибленную ладонь, Нил шагнул в сторону, под ступней прокрутилось что-о холодное. Он опустил взгляд и разглядел на полу тонкий серебристый цилиндр, не больше сантиметра в диаметре и приблизительно десять длиной, заострённый с одного конца. Задумчиво повертев его в руках, пилот методично обшарил весь пол. Ничего. Гладкий, похожий на указку предмет остался единственной находкой.

Замер, застигнутый мыслью, неприятно царапнувшей сознание: в кубе нет ни мебели, ни санузла, если ему не удастся выйти, без воды он протянет недолго, а смрад от собственных экскрементов добавит напоследок незабываемых ощущений. Страшная, мучительная смерть. Он судорожно сглотнул и усилием воли прогнал возникшую в воображении картинку.

Вновь осмотрелся, нервно поигрывая цилиндром, пропуская его меж пальцев. Надо же что-то делать! Он перешел к противоположной стене и начал прощупывать каждый миллиметр кубика, особенно на гранях. Различия есть, пол чуть более мягок, легче продавливается и сопротивление возникает не сразу. Жаль, с потолком нельзя разобраться подобным образом.

Закончив обследование, пилот прилег в центре помещения. В туалет пока не хотелось и то хорошо, хотя и необычно после подобного стресса. Нил заставил себя не думать о том, что его ждёт, переключившись, как учили психологи в лётной школе, на моментальное восприятие действительности. Жить настоящим мгновением. Эта практика позволяла в критические моменты не поддаваться панике и не терять ясности мысли.

Он придумает, обязательно придумает что-нибудь, что заставит станцию откликнуться. Тем более, у него в руках кусок металла. Инструмент, точно палка-копалка у первых людей, нехитрый предмет, а послужил толчком к развитию цивилизации.

По этому поводу они совсем недавно беседовали с Яном Шелковским, или просто Доком. Любовь к истории быстро сблизила их, хотя по первому впечатлению Док показался циником или убежденным последователем кинизма. Этаким созерцателем, с толикой презрения взирающим на людишек, снующих вокруг в пустой никчёмной суете. Его едкие шуточки частенько вызывали негодование пациентов:

— А злятся потому, что попадаю не в бровь, а в глаз, — холодно посмеивался Док.

Неудивительно, что в колонии его недолюбливали. Зато уважали, как первостатейного специалиста. Нил и сам поначалу сторонился грубоватого эскулапа, пока на одном из медосмотров не увидел у Яна на столе настоящую бумажную книгу. Сборник шумерских мифов с пожелтевшими от времени страницами. Заметив интерес, с которым Нил разглядывал старинный том, Ян предложил почитать, добавив, что у него дома собрана библиотека.

Разговор завязался сам собой. В колонии Нил слыл молчуном, даже пилоты на свои посиделки приглашать перестали. Но с Яном вдруг стало легко и интересно. А за напускной холодностью доктора обнаружились блестящий ум и широкая душа последнего романтика. Оказалось, что Док прибыл на Мегану вовсе не из крайней необходимости, как Нил, а по собственному желанию. Ян выбрал этот отдалённый уголок космоса, несмотря на прежнюю должность ведущего специалиста престижного исследовательского центра на Земле, несмотря на библиотеку, только малую толику, которой смог привезти с собой. Как сам сказал: надоело протирать штаны в лаборатории, оборудованной по последнему слову техники, и каждый день встречать рафинированные отсутствием тревог, лица землян:

— Там всё слишком гладко для меня, — ухмылялся он, — не вписываюсь я в эту напомаженную систему. То ли дело здесь, и люди проще, и воздух другой.

— Уж в том, что воздух другой, можешь не сомневаться, — с улыбкой подхватывал Нил.

Свободными вечерами друзья встречались в баре, опрокинуть по кружечке безалкогольного пива, и неизменно засиживались за разговорами заполночь. Когда Док впервые упомянул о странном заболевании, Нил пропустил мимо ушей: времена неизлечимых болезней давно канули в лету, да и Клугер целую неделю был единственным пациентом медблока. Док тоже не тревожился: все анализы в норме, а начпорта в преклонном возрасте, мало что могло стать причиной отклонения.

Испугался, когда ему привезли разом шестерых в отключке с такими же глазами, и первым делом заподозрил инфекцию, ведь вирусология — его конек. Он тщетно пытался обнаружить микроскопического преступника в крови больных, искал мутации в посевах пшеницы, риса, овса, во всем, что колонисты привезли с собой, насадить на планете, где до их появления жила лишь вендская фауна.

Когда Мегану обнаружили, планета казалась подарком судьбы: сходная с земной гравитация, соотношение воды и суши, даже спутник имелся. А состав почвы, что называется, палку воткни — расти будет. И вот в этом райском уголке через двадцать лет колонизации началась эпидемия, самая жуткая из всех, с какими до сих пор сталкивалось человечество во внеземелье. Недаром, получив экстренное сообщение, Земля объявила на Мегане строжайший карантин, запретив поселенцам покидать планету, тем самым перекрыв колонистам единственный путь к спасению. Док дневал и ночевал в лаборатории, искал причину и ничего не находил, кроме аномально сильной электромагнитной активности мозга заболевших.

Тем временем, меченые фиолетовым взглядом пациенты, несмотря на удерживающие устройства, уже через сутки после комы самовольно покидали клинику. Их находили на открытой лужайке рядом с корпусом больницы за одним единственным занятием, они сидели на земле и рисовали на ней не поддающиеся пониманию квантовых анализаторов знаки. Вернуть их в палаты не получалось, — будто врастали в землю, стоило попробовать сдвинуть их с места. Толпа рисовальщиков медленно росла. Когда светило закатывалось за горизонт, они поднимались на ноги и до самого рассвета синхронно раскачивались на месте, в такт им одним известному ритму. Пищу они не принимали, ограничиваясь водой. Сначала пили из искусственного фонтана на той же лужайке, потом начали строем ходить к небольшому ручью за чертой посёлка. Когда они впервые покинули территорию госпиталя, Док вызвал спасателей, те попытались перегородить дорогу слаженно вышагивающим больным. Уткнувшись в пеностену, немой строй разделился и тихо обошел препятствие. Вечером Док показал запись.

— Все признаки социального поведения, двигаются четко, точно муравьи, — заметил Нил. — Может быть, они уже не люди?

— Биологически всё же люди. Пока еще. — И развел руками, сбив со стола полную кружку. Оба смотрели, как на полу растекается темное пятно, уподобившееся растущей туманности.

Пятно! Нил отнял от стены ладонь, всё ещё сжимавшую металлический стержень. На стене серело пятно. Сердце екнуло. Несколько раз, оставляя тёмные точки, он потыкал стену острым концом подаренного кубом предмета, провёл черту. Получилась отчётливая линия. Потрогал пальцами — материал остался гладким, ни следов царапины. Нил начертил на стене квадрат. Стоило замкнуть линии: рядом со стеной воспарил, намеченный штрихами прозрачный кубик. Пальцы схватили воздух — оптическая иллюзия. Пилот присвистнул и спешно заработал стилом. Кружок превратился в шарик, треугольник — в конус, а замкнутая волнистая линия — в тучку, какой её изображают маленькие дети.

Поэкспериментировав с изображениями ещё немного, Нил выяснил, что объём обретают только замкнутые формы, стоило оставить маленький зазор, фигура оставалась плоской, плоскими были и буквы, словно куб мог отличить рисунок от сообщения. Отрывок из поэмы Отто Людига «Сынам человеческим» занял своё место на стенке. Нил написал под ним слово «помогите» на русском и призыв «КОСПАС» универсальным кодом.

Когда-то он проходил мимо подобных надписей на опустевшем по неизвестным причинам пароме «Одиссей». Людей, ни живых, ни мёртвых, они там не нашли, только онемевшую от ужаса десятилетнюю девочку, забившуюся в обломки эвакуационной капсулы и ни за что не желавшую ее покинуть. Нил с трудом вытащил изо всех сил отбивавшегося ребёнка, успокоил, погладил растрёпанные волосы. До сих пор не проронившая звука девчушка мёртвой хваткой вцепилась в шею, пришлось нести её на руках по отсекам мертвого парома. Когда ее увозили санитары, Нил не мог оторвать глаз от малышки. Да и она безотрывно смотрела на своего спасителя, пока их не разделила дверь выходного отсека.

Опомнившись, он занялся делами насущными. Поиски причин катастрофы результатов не дали, память бортового компьютера оказалась стёртой; и никаких следов, только вот эти надписи. Команда и пассажиры парома до сих пор числятся в списках, пропавших без вести. Космос, став доступным, без конца преподносил человечеству новые сюрпризы.

Нил смахнул витавшие в воздухе фигуры на пол. Удивительное дело, едва коснувшись его, те начали растворяться: как натрий на солнце.

А что, если так? Рука замелькала: модель челнока, наполняясь деталями, медленно вылуплялась из стены. Это мало походило на предыдущие пустые формы, это был его корабль, с блестящими дюзами и синей надписью «Межпланетный экспресс» по правому борту. Так, а откуда взялся цвет?

Он тронул сопла, челнок поплыл, кружась по комнате. Нил присел, разглядывая его беззвучное, точно в вакууме, скольжение по эклиптике, вокруг неведомых центров сил. Сколько продолжалось любование? — он потерял счет времени.

Это не психушка. Нил напрямую общался с медиками все годы спасательской работы и отлично знал, что подобной технологии на Земле нет и в помине. По долгу службы посещал и психиатрическую лечебницу. Там он однажды видел похожую белую комнату, лишенную окон, мебели, всего. Больной лежал неподвижно, уткнувшись лицом в угол. Доктор успокоил Нила, нет, мы не запираем клиентов в камерах. Вернее, запираем, но они не знают этого, выбирают мир, какой им хочется видеть, наиболее комфортный и безопасный для разладившейся психики, биоэлектроника воспроизводит его перед внутренним взором, и изо дня в день постепенно изменяет картинку, приближая больного к реальности.

Реальность, тогда Нила это покоробило. Будто речь шла о путешествии туда и обратно на ладье Харона.

Вдруг он не на станции, а на планете, единственной в системе красной звезды, а станция, нелепо сложенная и нигде не указанная, всего лишь портал, открывающий врата в другой мир? Нил осторожно опустил корабль.

В отличие от прежних фигурок, тот не растворился, а лежал на полу, словно ожидая окончательного решения человека. Расставаться с челноком было больно, неужели надсмотрщики поняли это? А если поняли, как восприняли его другое послание — о помощи?

Быть может, надо действительно начать с азов? Нил прислонился к стене и набросал яблоко, желтопузое, с зеленым листочком на черенке. Когда оно оказалось в руке, сделал вид, что хочет съесть. И выжидающе посмотрел по сторонам.

На Мегане, еще задолго до его приезда, шли отчаянные споры о пирамидах, шарах и конусах на квадратных постаментах, которым отмерили не меньше двухсот тысяч лет первооткрыватели планеты, первоначально предположившие, что они искусственного происхождения. Долгие исследования подвели черту — природный феномен. Шутка пустынных ветров, выдувших эти странные образования в пористой породе песчаника. Фигуры образовались как раз после того, как спутник Меганы, прежде находившийся на расстоянии двухсот пятидесяти тысяч километров, потерпел страшное потрясение. В бок сателлита впечатался громадный астероид, отбросивший Мегану­2 на втрое большее прежнего расстояние. Словно давая шанс вендской фауне воспрянуть после бесконечных потрясений, связанных с близким присутствием массивного собрата, треплющего планету бешеной сейсмической активностью.

Многим колонистам хотелось верить, что все эти события рукотворны. Доку в особенности, ведь именно он заметил, что первые заражённые сиренью, — так он прозвал болячку, — прибыли на планету раньше остальных. Последующие случаи лишь подтверждали догадку. К тому времени кожа первой группы больных приобрела зеленоватый оттенок. Фотосинтез, выяснил Док, организм перерождается. Они и сами отдалились: покинули посёлок, обустроившись на такыре, поблизости от скопления странных фигур, и продолжили рисовать, теперь уже все вместе, усевшись в круг, старательно покрывали землю затейливой вязью знаков.

Число зараженных уже превысило пятьдесят. И это на четыре с половиной тысячи населения! Получив данные, Земля долго молчала, а потом затребовала борт со всеми возможными данными и образцами.

Тем временем среди колонистов пошли нездоровые шепотки о проклятии древней расы инопланетян, порождая самые странные и нелепые суеверия, связанные с рисовальщиками. Ничего удивительного, что одни, обнаружив в своем зеркальном отражении первые пятнышки, с кулаками бросались на врачей, громко требуя избавления, иные приходили молча, тяжёлой походкой обречённых, двое повесились. Страх охватил поселения, люди боялись встреч, любых контактов, старались отсиживаться по домам, носили респираторы. Но и это не спасало от разгулявшейся заразы. Один из пилотов устроил перестрелку, пытался захватить корабль и покинуть проклятую планету. Люди дичали на глазах. Друзья и родственники несчастных испарились из коридоров клиники, ведь они — другие, только кажутся близкими, впрочем, как и его корабль, достижение человечества, бессильно лежащее на брюхе среди окружающей безответной белизны. Может и он — другой для этой заброшенной станции? От этой внезапной мысли он больно куснул губу и нарисовал набедренную повязку. Белая полоска ткани неощутимо обвилась вокруг бёдер.

Другие. Как быстро привязываются прозвища. Уже через месяц иначе как другими, поражённых сиренью никто не называл. Другие пили воду из бочки… другие прошли по улице…. Другие с лужайки у клиники, едва позеленев, безошибочно находили собратьев.

— Созрели яблочки, — горько шутил Ян, систематизируя данные перед тем, как отправить Нила в дорогу. Странно, он не помнит, как улетал, возможно, от полученной организмом встряски память стала эпизодической, рвалась лоскутами, но это сейчас не главное, главное — выбраться.

Нил вдруг почувствовал себя эдаким псоглавцем, которого добрые христиане заперли в клеть, дабы постичь, что за существо: зверь это или создание, наделенное разумом, и возможно ли его обратить в истинную веру. И теперь он старательно доказывал, удостоверял свою сущность. Плохо понимая, как именно можно доказать это существам, которых не видел и не слышал, но которые, как ему казалось, прятались за волшебной стеной, покуда не кончится испытание.

За этими раздумьями в кубе появился стул, он не провалился под тяжестью человека. Немного посидев на мягком сидении, пилот продолжил трудиться: изобразил стол, на нем чашу с фруктами, всё выглядело настоящим, он с детства хорошо рисовал. Второй стул, напротив, будто ожидая собеседника к чаю. Кольнуло, Лидия любила фруктовый чай.

И очень не любила, когда он уходил в очередной рейс, всякий раз говоря с Нилом о космосе на повышенных тонах, точно ревновала. Ведь космосу он посвящал куда больше времени, нежели той, что оставалась на Земле. И всякий раз прерывала его рассказы о полётах. Заставляла молчать самым простым, самым женским из всех способов — и он замолкал.

Кажется, она боялась, что однажды космос отнимет Нила. Он сколько мог, отшучивался: да, работа опасная, но он обязательно вернётся, ведь на Земле его ожидает самая прекрасная из женщин — Лидию было не переубедить. Позже он часто ловил себя на мысли: если бы не ее настойчивость, быть может, всё сложилось иначе. Хотя нет, ведь не в ней причина распада, она и так продержалась слишком долго…

Взгляд упёрся в стул, словно в утренние часы поджидавший ее. Лидия любила понежиться в постели, он же вставал, не различая выходных и будней, строго в семь, готовил завтрак и ждал ее пробуждения. Войдя, она улыбалась и целовала в щеку. Это прикосновение губ, едва различимое, всегда действовало одинаково, он вспыхивал и привлекал ее к себе.

Кроме тех дней, когда дожидаться бывшую возлюбленную приходилось в кафе. Тогда он, проснувшись, долго сидел перед пустым стулом. И только потом спохватывался, всегда опаздывая на их последние встречи.

Казалось, в далеком мире Меганы станет легче.

К чаше с фруктами прибавилась ваза с цветами. Сиреневые и белые полевые колокольчики. Нил попытался изобразить на стене нечто феерическое Чюрлёниса. Пока не понял, что среди ярких сполохов трепещущего мироздания старательно рисует Ивана, Ваньку-балагура с хитрыми искринками в прищуре чуть раскосых глаз, широкими скулами, открытой улыбкой и ямочкой на подбородке.

Стоило им познакомиться на подготовительных курсах к лётному училищу, так и срослись всей кожей: вместе учились, вместе служили сначала на одном корабле, после каждый получил свой, стал капитаном. Ванькиного присутствия не хватало, хоть и перекидывались задиристыми сообщениями при каждом удобном случае, делились всем при встречах, но уже тогда что-то сломалось внутри, будто предвещая беду. Или это сам Нил, пережив уготованное обоим будущее, пытается связывать не имеющие отношения друг к другу факты, ищет смыслы и знаки там, где их не может быть, пытаясь заглушить мерзкое чувство вины, изнутри разъедающее душу. Он знает, на его месте Ванька поступил бы так же, знает, что не мог помочь, а если бы попытался, погубил себя и своих людей. Всё знает, а боль не уходит. Никуда не уходит.

После трагедии его хватило ещё на два рейса. Потом он чуть не спился. Точнее спился, чего уж врать самому себе, потому и утратил еще одну зацепку в этой жизни — Лидию, не ожидавшую, что придется делить дом с запойным алкоголиком. Он пытался ей всё объяснить, но разговор по душам подшофе всякий раз не удавался. Лидии надоело выслушивать его нытье, она требовала прекратить жалеть себя. Нил давал сотни обещаний лечь на лечение. И не мог. Записался, лишь, когда Лидия ушла, оставив его одного в пустом доме.

Полугодичное пребывание на больничной койке навсегда избавило от порочной зависимости. В службе спасения его не восстановили, хорошо квалификацию не заблокировали, вот и пришлось двигать на Мегану — единственное место, где приняли к рассмотрению его подпорченное резюме.

А таков ли он псоглавец, чтобы показать свой мир и быть готовым причаститься? Да хоть удостоиться выхода из куба? Ему доводилось встречать разных существ, столь отличных от тварей земных, что постичь их природу немыслимо без сложной техники.

А если куб единственное место, поддерживающее его существование в ином мире, столь непохожем на тот, что он оставил на подлете к станции, что дверь для него не может открыться. Да и существует ли на самом деле, эта дверь? Возможно, выбравшись из куба, он погибнет, так и не постигнув смысла своего заточения. Тогда что же, как дать понять, что он разумен? Если сами тюремщики разумны, если их разум хоть в какой-то мере можно соотнести с земной логикой. Быть может, все, что он делает, напоминает им хаотичные передвижения потерявшегося муравья. Как для него те, другие, вечно рисующие абстрактные картинки.

Док пытался, сканируя их знаки, вычленить хоть какой-то код. Но многочисленных вариаций анализатора не хватило, так что файлы с рисунками, процессом их изготовления и предварительными выкладками заняли свое место на кристалле памяти вместе с результатами тестов и анализов.

А вдруг посадившие его в клетку инопланетяне не собираются знакомиться с ним, а подготавливают для иного. Если они вообще существуют, конечно. Если не являются вымыслом замкнутого в кубе пилота. Человеку легче предположить, что рядом кто-то есть, пусть даже чуждый, чем принять полное одиночество.

Он вздрогнул. За столом с широкой улыбкой на неподвижном лице сидел Иван. Мёртвой объёмной куклой, только что отлепившейся от стены. Смотреть на бездвижного друга было тяжко, но и глаз отвести нельзя. Ведь он хотел, пусть тщетно, спасти друга. Спасать — его ежедневная работа, то, чему учился много лет, для чего тренировался до исступления, а судьба всё равно обманула, в один миг, разрушив веру в собственные силы.

Исследовательский корабль подвергся нападению космических призраков, тогда ещё не известных науке тварей, пожиравших энергию, в том числе живых существ. Иван первым поймал сигнал и бросился на помощь. Кто мог знать, что защитные комбинезоны — ничто для всепроникающего кошмара? Когда Нил подоспел на зов товарища, на спасательном корабле остался в живых только друг, ровным голосом сообщивший о гибели экипажа исследователей и своего отряда. Он успел передать видеозаписи с нашлемных камер, когда связь прервалась отчаянным призывом использовать плазменную пушку и убираться прочь.

— Стреляй, дурак, своих погубишь! — Резкий возглас перешел в дикий вскрик. Нил нацелил пушку, уничтожая сцепившиеся в прощальной агонии корабли… тогда он ничего не почувствовал, автоматически исполнив необходимый порядок действий. Боль догнала потом, на Земле, едва начал сознавать, что больше никогда не увидит Ваньку.

Это сейчас даже дети знают, что с космическими призраками легко справиться с помощью асинхронных электромагнитов. А прежде…

Он поставил на стол бокалы и бутылку коньяка. Вдруг захотелось вновь ощутить приятное расслабляющее тепло, успокаивающе расходящееся по жилам. Ничего не получится, после лечения организм не примет и капли спиртного. Вот если бы кто-то мог так же исправить душу? Он поднял свой бокал, кивнул безучастному Ваньке. Кукла улыбалась. Его передернуло. Для кого он разыгрывает комедию?

Лида права, лучше бы Ваньке не видеть его таким. Да разве это Ванька? — бесчувственный оттиск мёртвого друга, вызванного из мрака небытия никак не успокоившимся товарищем. Нил встал, одним движением смахнув Ивана со стула, тот послушно завалился в угол, не изменив сидячего положения.

— Уходи! Растворись, пожалуйста, — взмолился Нил. Друг безмолвствовал.

Вот и доигрался в живописца. Нил бережно поднял лишённую массы куклу на руки, вздрогнул, столкнувшись с Ванькиной улыбкой, его застылыми глазами, поднял друга над головой и что было мочи, бросил вниз.

Манекен, будто в насмешку утонул в полу не весь. Взирать на торчащую из белизны половину лица и застывшую в мимолётном жесте руку было ещё ужаснее. Сам не понимая, что делает, Нил подполз к Ваньке и принялся топить его в полу, но тот всплывал, точно поплавок. Тогда он прыгнул сверху и давил, пока под его весом не исчез последний палец.

Облокотился о стену, усмиряя срывающееся дыхание, давясь и утирая слёзы, вдруг хлынувшие из глаз, горячим потоком. Пусть смотрят, если есть за стенами кто-то, пусть анализируют и оценивают. Ему всё равно.

Когда взгляд прояснился, на душе стало пусто и непривычно легко. Нил застыл в оцепенении, однако дышать стало легче, будто исчезли невидимые тиски, сжимавшие горло с момента гибели друга. Ужели отпустило? И Ваня ушел, ушел совсем, теперь, а не тогда.

А тогда, после долгих мытарств, тестов, проверок и обивания порогов, наконец-то нашлась работа: колония на Мегане росла с каждым днем, людей не хватало. Что техника, поначалу всегда нужны человеческие руки и упорство. Это потом, когда все устаканится, войдет в колею, как у соседей в пяти парсеках, где он познакомился с Анной, которая… Да нет, это фантазия. Оба изо всех сил старались быть милыми, и оба не могли отпустить призраков прошлого, ради невозможного счастья вдвоём, оборвать волочившееся через полгалактики корни. Кажется, и не пытались. Отношений хватило только на то, чтобы поделиться друг с другом своей болью, понять и пожалеть.

Был у него на эту тему серьёзный разговор с Доком. Разве что спинами склеить, вынес вердикт Ян, все равно головы назад повернуты:

— Аня хорошая девушка, симпатичная, только какая-то замерзшая, её бы отогреть, а ты… сам-то ведь не любишь. Иначе б не сомневался.

Нил присмотрелся к своей версии Чюрлениса: что-то в ней, незаконченной, казалось чуждым, вроде как не он рисовал. Словно за проведённое в кубе время угол зрения изменился.

А ведь, правда. Сколько он здесь, не меньше десяти, а то и двенадцати часов, а будто полчаса. Ни усталости, ни голода, ничего. Сейчас бы Дока сюда, вот где умелец сооружать невероятные теории. Примчался же к нему рано утром, в день отлёта возбуждённый до крайности с раскрасневшимися щеками. Над полем, где другие рисовали картину, появились яркие сполохи, напоминающие северное сияние, хотелось поскорей поделиться догадками и предположениями. Но едва вставив кристалл записи в приемник, Док замер, тревожно всматриваясь ему в глаза.

Не было этого! Что за фокусы иногда выкидывает память. Надо нарисовать Лидию, её присутствие всегда успокаивало, пусть даже безразличной куклой, ведь, сколько лет не виделись. По дурости, из-за того, что не пришла прощаться, он стёр все её снимки. Думал, так избавится от боли? Не тут-то было! Лидия словно впечаталась в него намертво. Нил пробовал изжить её Анной. Смешно.

— Привет, Нил, — послышался бархатный с чуть заметной хрипотцой голос Анны. Поначалу ему так нравилось вслушиваться в его мягкое вкрадчивое звучание.

Он поднял взгляд, за столом в уютном банном халате, разбросав по плечам ещё мокрые после душа бронзовые завитки волос, сидела Лидия, встретившая его взгляд озорной улыбкой. Да что это с ним? Ведь он только собирался нарисовать её…

— Ты меня не узнаёшь? — удивилась Лидия, или Анна, если закрыть глаза.

— Узнал, конечно, что за вопрос. Как ты… поживаешь? — ком застрял в горле, он с трудом подбирал слова. Она зевнула, прикрыв губы рукой, и продолжила говорить сквозь пальцы:

— Я, хорошо. А вот ты какой-то взъерошенный. Опять началось?

Нил вздрогнул, подвижное лицо Лидии показалось одновременно знакомым и чужим, совсем чужим, впрочем, чужим был и голос.

— Ничего не началось, я вылечился, ты же знаешь, — утверждение вышло грубым.

— Да, конечно, конечно, — мелко закивала Анна, или всё же Лидия, кто тут разберёт, — но ты какой-то странный.

— Ты оглядись вокруг и поймёшь, в чём странность.

Лидия послушно осмотрелась, пожала плечами:

— В комнате нет дверей?

— Точно! — пальцы нервно забарабанили по столу, — и это не комната, а куб, пустой, совсем пустой, а всё что ты здесь видишь, нарисовал я.

— Всё нарисовал, а дверь забыл? — Лидия улыбнулась, затем рассмеялась, волосы упали на лицо, она убрала их со лба одним движением и откинулась на стуле, продолжив наблюдать за ним из-под пушистых ресниц.

Она права, нужно изобразить дверь, пусть даже с иллюзией выхода. Нил вскочил на ноги, бросился к стене и замер на полувдохе...

Док сверлил его глазами, в лице друга произошла мгновенная перемена, между бровей залегла горестная морщинка. Нил застыл, не в силах двинуться:

— Что? — вырвалось у него.

Ян опустил голову, снова поднял взгляд, будто хотел проверить, не привиделось ли, затем медленно покачал головой и произнес:

— Нил, ты только не волнуйся, у тебя тоже… сирень.

Сирень? Док правда сказал это? Оглохнув от ужаса, он бросился в ванную, отражение в зеркале предательски поплыло перед глазами.

— Не-е-ет!

Дверь светлого дерева с круглой ручкой, его детской. Возбуждённые голоса родителей за стеной, чем старше он становился, тем чаще они ругались.

Он обернулся, заметил в глазах Лидии сиреневые пятнышки, или глаза были его, отраженные в зеркале и слова, тихие и беспомощные слова друга:

— Сам понимаешь, дружище, пилота придётся заменить.

Комната качнулась, очертания окружающих предметов задрожали и искривились, отдалились, словно он смотрел на всё сквозь плотный туман. Он понял, что падает. На миг сверху, точно сорвавшаяся с орбиты планета, нависло искаженное страхом лицо друга. Док что-то кричал. Нил не мог ни шелохнуться, ни ответить. А после картинка взорвалась изнутри и пролилась в широко распахнутые глаза столбом ослепительного света.

Не было никакой станции!

Дверь медленно отворилась, Нил попытался отпрыгнуть — кто знает, что там за белой стеной, но в то же мновение куб за его спиной распался и схлынул, открыв показавшееся необозримым пространство. Точно пелена спала. Перед глазами, прежде чем он разглядел, что сидит на земле в плотном кругу других, долго мелькали цветные пятна. Круг был огромен, гораздо больше того, что он помнил, перед тем, как… как, что? И само поле изменилось разительно, в его центре высился лес каменных стволов с разнообразными навершиями: конусами, кубами, шарами — мерцавшими изнутри. Между стволами обрывками молний мелькали сполохи. Он мотнул головой. Наваждение не уходило, напротив, невероятный пейзаж проявился чётче.

Он поднялся, бросив неоконченный знак, чем-то напоминающий ромб воздушного змея, шагнул в сторону. Круг работавших без устали и передышки бывших людей мгновенно сомкнулся. Никто из рисовальщиков не повернул головы. Нил замер, растерянно озираясь по сторонам. Что он тут делает? Почему? Ах да, Док… сирень… но ведь он… что он? Излечился?

— Эй, Кушаков! Беги сюда. Быстро, сейчас рванет, — окликнул чей-то голос.

Нил оглянулся, заметил за спиной крупный валун, из-за которого на миг выглянула чья-то жилистая ладонь, и одним прыжком добрался до камня. Миг, и его сбили с ног, уткнув носом в рыхлую землю. Когда дыхание немного утишилось, он смог разглядеть рядом улыбающуюся во весь рот физиономию Клугера:

— Лежи не высовывайся, сейчас будет весело, — добавил старик, подмигивая лиловым глазом. Нил сверлил его взглядом. Клугер же первый, кто ушел в рисовальщики, и теперь он…

Додумать не успел. Услышал резкий, въедливый писк, быстро перешедший в громкое гудение, так, будто рядом заработала огромная установка силового поля. Гудение усиливалось, переходя в неистовый рев проснувшегося левиафана. Нил инстинктивно зажал уши ладонями, когда всё вокруг взорвалось, поднялось в воздух, полыхнуло разноцветьем огней. Земля содрогнулась, его перевернуло на спину, швырнуло вниз, — множество огненных стрел с оглушительным треском вспороли потемневшее небо. Над полем зыбилась туча чёрной пыли. Огни, стремительно уносящиеся ввысь, какое-то время еще полосовали темноту, а после всё исчезло, будто и не было.

— С приземлением, пилот! — откашливаясь в зеленоватый кулак, пробурчал Клугер. — Добро пожаловать в дивный новый мир.

— А-и-бо, — просипел Нил, сам заходясь надсадным кашлем, земля набилась в ноздри, засыпала глаза. — А что…, что это было?

— Грибки созрели, — усмехнулся старик. — А тут ты очухиваться начал. Я уж думал, каюк тебе, не успею предупредить. Мы так полгода назад Гибсона потеряли, он из своего куба вышел, аккурат под извержение. — Нил вздрогнул, откуда Клугеру известно про кубик? И почему он, другой, говорит?

— Не понимаешь ничего, а? — скороговоркой продолжил старик. — Мы тоже поначалу не понимали, зато теперь кой-чего уразуметь смогли.

Он встал и принялся отряхивать свой комбинезон. Нил тупо последовал его примеру, и тут только увидел свои руки, отдававшие молодой зеленью чужие ладони, несуразно торчавшие из рукавов лётного комбинезона. Голова загудела, мысли метались, что недавно виденные сполохи, они ударялись о стенки черепа, сбивались в кучу. Ветер сдул дым к речке, открыв выжженную землю и бездвижные тела других, лежащие на спинах в идеально ровном кругу, пилот во все глаза разглядывал жуткую картину разрушения.

— Нечего на них таращиться, поднимутся, часа не пройдёт. Дрожь пробивает, как подумаю, что сам сидел в этом кругу, — панибратски хлопнул по плечу Клугер, его манера говорить немного раздражала. Откуда взялись эти ужимки придворного шута? В бытность начальником меганского порта, Клугер помнился иным, мрачным и нелюдимым, слова лишнего не скажет. Ужели цвет кожи так сильно его изменил?

— Не стой столбом, двигать надо, — размахивая перед носом осоловевшего пилота неизвестно откуда взявшейся пустой канистрой, перебил его мысли Клугер и двинулся к развороченному кругу. Нил поплелся следом, земля в кругу была взрытой, точно по ней, стерев столь старательно нанесённые другими знаки, прошелся огромный плуг. Под ногами одни воронки и чернеющие осколки песчаника, разбросанные окрест, словно семена будущих всходов.

— Грибочки в небо полетят, амброзией нас напоят, к нам Нил пилот вернулся, и старый Клугер рад, — мощным басом оглашая окрестности, вдруг заголосил старик, заставив пилота вздрогнуть. Бывший начпорта бродил с канистрой по пашне, поочерёдно заглядывая в ямы, будто что-то искал. Нил устал удивляться, шел за стариком, вдыхая лёгкий, приятный ветерок, обдувавший щеки ароматом плодородной земли. Говорили, он полезен для здоровья, из-за высокого содержания масляных кислот в приземных слоях, выделяющихся как побочный продукт жизнедеятельности микроорганизмов на такырах. Из-за этого особенного воздуха, пьянящего, успокаивающего, немного кружащего голову, меганцы обожали свою планету, до эпидемии здесь собирались строить курорт, лечить тревоги жителей окрестных колоний.

Местное солнце тянулось к закату, позолотив прозрачный горизонт. Пройдя метров триста, старик с изборожденного временем лица, которого не сходила идиотская ухмылка, остановился, внимательно осмотрелся и тронул мочку уха:

— Шелковский, а ну проверь место? Три шага говоришь? Тут? Ага, до связи, — и, обернувшись к Нилу, добавил, — я ему не скажу, что ты здесь. Сюрприз будет.

— Значит, Ян тоже? — осторожно поинтересовался Нил. В том, что старик тронулся умом, сомнений почти не осталось.

— Ага, зелёный, как мы с тобой, — Нил смущенно пожал плечами. — Да ты не дергайся, все мы здесь увечные, — вдруг посерьёзнев, добавил старик, выуживая из-за спины складную лопату, и начал копать, распевая на все лады частушки о живительной амброзии, попеременно называя её, то пищей богов, то грибным навозом. Нил, молча, сидел на земле. Кажется куб и всё, что там происходило, всего лишь преддверие, а настоящая психушка вот она. Немного погодя на поверхности появилась вторая канистра, полная да краёв, он понял это по усилию, с которым старик, вытаскивал её наружу:

— Чего смотришь, помогай, — буркнул Клугер.

Вместе они поставили тяжёлую канистру, полную приятно пахнущей жидкости, рядом с пустой. Клугер завинтил крышку, а пустой сосуд утопил в яме, засунув в горлышко торчавший из земли шланг, и забросал землей:

— Теперь руки в ноги, если они замкнут круг раньше, чем мы выйдем, нам крышка, — с этими словами старик поднял канистру и, перескакивая с кочки на кочку, помчался по полю. Нил тоже сорвался с места, приблизившись к усеянной телами границе, заметил, что другие зашевелились. Они дёргались в конвульсиях и открывали рты, точно выброшенная на берег рыба, но старик предостерегающим окликом не дал остановиться и заговорил вновь, только когда они оказались вне круга:

— Обед готов, возвращаюсь, — коротко отрапортовал Клугер, закрепляя канистру верёвками на гравитационной тележке. Нил многое бы отдал за то, чтобы услышать ответ Яна.

— Твой Шелковский шельма гениальная, до всего докопался, — стоило им выйти на дорогу, продолжил разговор старикан. — Помнишь, изваяния, о которых все наперебой ещё до эпидемии спорили? Хм, изваяния, это грибница, она людей в зелёных зомби превращает и заставляет себя возделывать. Использует, точно насекомых. Привыкли думать, что мы — венец творения, не тут то было, — из его горла вырвался гортанный смешок, — как миленькие рисуем знаки, грибы растут и выстреливают споры, это ты видел, то ещё зрелище, правда? А взамен нам, убогим, грибница дает сок. Мы прозвали его амброзией, потому как без этого сока болеем и умираем. Зомби его в ночь перед извержением пьют, а мы, возвращенцы, воруем, пока они еще в отключке, иначе в круг не проникнуть: сполохи облепят, один головёшки останутся. Так что приходится на старости лет кроссы давать.

— А долго я пробыл… там? — тревожно поинтересовался Нил. Старик посмотрел на него пристально. Ответил:

— Год, чуть поменьше. Точнее Док скажет. Он вторым вернулся, сразу после меня, — и усмехнулся непонятно чему.

— Год… — новость буквально оглоушила. Он хотел спросить еще что-то, но передумав, задал другой вопрос: — Сколько всего вернулось?

— Кроме тебя: я, Док и Ванька.

— Кто? — по сердцу будто рашпилем прошлись.

— Ивонна. Девочка одна, санитарка, она дикая немного, да чего толковать, познакомишься.

— А остальные люди?

— Люди? — он сделал выразительную паузу, — все там уже. Грибницу культивируют. Она, зараза, какой-то газ вырабатывает, после которого к ней магнитом тянет.

— Основания масляных кислот, — начал объяснять Ян, после того, как Нил немного пришел в себя. — Вроде бы обычные, ноотропные, но когда ими дышишь долгое время, происходит перераспределение синоптических связей, а следом и электромагнитная активность нейронов. Грибница посылает сигнал чуть не на полпланеты, упаковывая в длинные волны микроволновую метку. Она-то нам крышу и сносит, замыкает полушария, оставляя в работе лишь те зоны головного мозга, которые позволяют нам дойти до грибницы и трудиться ей во благо.

Отстранившись, он еще долго рассказывал о том, как нашел причину появления сирени и выяснил, каким образом грибница воздействует на сознание, и почему человек оказывается заключённым в белом кубе. Нил слушал, заметив, как сильно переменился Ян за прошедшие месяцы. Погрустнел и осунулся. Куда подевалось прежнее самодовольство.

Встреча вышла комканой. Пилот, не помня себя от радости, помчался навстречу, едва увидев за воротами бывшей клиники знакомую фигуру, закружился в объятиях друга. Док хлопал по спине, кричал, поднимал его в воздух. А затем вдруг разъял руки, начпорта напомнил о его исследованиях, Ян немедля переключился на них, словно в этот момент не оказалось ничего более важного. С ним была хрупкая девушка, совсем ещё юная. Она стояла в сторонке и смущённо поглядывала на вновь прибывшего пилота огромными, на пол-лица сиреневыми глазами. Нил не помнил, чтобы раньше видел её, хоть и было в тонком, немного вытянутом лице нечто смутно знакомое.

— Это Ивонна, или наша Ваня, — просто представил Клугер, они с Доком за время отсутствия Нила, будто местами поменялись.

Нил приветливо кивнул девушке. Та вдруг втянула голову в плечи, отвернулась и побрела прочь. Пилот замер в недоумении.

— Не обращай внимания, ей нужно время, да и непросто всё с ней. Ну что, амброзию вы добыли, так что закатим пир горой, — произнес Ян и как-то сразу сник. Будто у него кончился запас энергии.

Оставшиеся метры до бывшего госпиталя, где временно обосновались возвращенцы, все трое преодолевали молча. Солнце стремительно уходило на покой, тонуло в фиолетовой дымке далёкого горизонта. Воздух посвежел. Выраставший впереди посёлок накрыли сумерки. В ослепших окнах — ни огонька, ни звука. Их встретила ватная тишь и покалеченные строения, кое-где затянутые сеткой ремонтных работ.

Странно чувствовать себя человеком, заметил Клугер, прервав молчание, дни и ночи маешься в безделье, вот и начнешь не своим делом заниматься. Восстанавливать то, что было разбито и уничтожено, не зная, понадобится ли кому. В меня стреляли, когда вернулся. Люди стреляли! Вторая поправка, чтоб ее, — сказал он, тяжело выдыхая. — Вон там последние, оставшиеся засели, отгородились колючкой и отстреливались не пойми от кого.

Его тогда спас Док, спрятал в медблоке, ведь по поселку уже рыскали жаждущие суда Линча над Клугером люди. В нем видели главный источник заразы, Док пытался откупиться, чем можно, от озверевшей толпы, куда там, пришлось уносить ноги через подвал. Конец цивилизации был страшен, Клугер, проводив и оплакав Яна, вернулся в поселок, где занялся похоронами. Тридцать восемь могил, целое кладбище.

— Райский уголок, место, где успокаиваются сердца, — нараспев произнес Клугер. Он посмотрел на свои ладони, словно и сейчас мог найти на них следы мозолей от лопаты.

— Всё будет хорошо, не пугай его раньше времени, — вдруг вставила свое слово Ивонна.

Нил всмотрелся в странно знакомое лицо, но спросить, так и не решился. А ведь их всего лишь четверо, маленькая горстка преодолевших заточение в пустой белизне куба. Будут ли ещё?

Этот вопрос Нил задал Яну уже за столом, наскоро накрытым в пустой операционной: пластиковый кувшин с бурой жидкостью и четырьмя прозрачными стаканами. Отныне и, возможно, до конца дней, эта вязкая, сладковатая на вкус амброзия единственное, что им нужно для поддержания жизни в изменившихся телах.

— Надеемся, — уклончиво ответил друг, после бурной встречи погрузившийся в тягостные раздумья. Канистра быстро пустела, от напитка невозможно было оторваться. Сок согревал и заставлял блаженно улыбаться, сродни алкогольному дурману. Клугер без устали складывал частушки, оказавшаяся за столом напротив Нила юная Ивонна усердно прятала взгляд.

— Кто знает, сколько это может продолжаться, ведь грибница ждала тысячи лет. Спала или копила силы. Год, слишком малый срок, для того, чтобы понять, что будет дальше.

В окне полыхнуло, там, откуда вернулся Нил, небо озарилось багровым мерцанием: рисовальщики вернулись к своей кропотливой работе.

— Вот так мы теперь и живём, — продолжил Ян, выведя товарища на улицу, подальше от раскатисто храпевшего, уснувшего прямо за столом Клугера, — другие другие. Скажи мне кто-то, еще год назад, что гриб, нечто пусть и немыслимо древнее, но на столько порядков более примитивное, вдруг окажется повелителем человеков, не поверил бы. Я все искал инопланетян, великих покорителей пространства. А когда понял, кто они такие… истерика была та еще.

— Ты изменился, — тихо сказал Нил.

— Знаю, друже. Поживешь тут, и не таким станешь. Самое смешное во всем этом, что миазмы, испускаемые грибницей, тем скорее отключают мозги, чем выше в них электрохимическая активность. То есть, крысы разные, да хоть кошки-собаки, они просто не успеют за свою жизнь получить нужной дозы, а вот человеку хватит и десяти лет. Сейчас, когда грибница активна, гораздо меньше, — и, не останавливаясь, продолжил: — Земля, а я всё время на связи оставался, выслала военный беспилотник, в случае чего разнести тут всё. До сих пор на орбите болтается.

Нил поежился. И все же спросил:

— А как же метаморфозы? Ведь не могли же…

— Нет, не могли. Это бактериофаги, они тут повсюду, даже в воздухе. Тоже продукт жизнедеятельности грибницы, неотличимы от наших под микроскопом, организмом как чужаки не воспринимаются, посему понять механизм воздействия до крайности сложно. Вот и живем теперь, аки ангелы: амброзия, солнечный свет, свежий воздух, — последние слова казались неотличимыми от тех, что говорил всего час или меньше назад Клугер. Нил посмотрел на друга, Док отвёл глаза, вглядываясь в сполохи у холмов.

— Мы от грибницы в полной зависимости, — продолжил он. — Я пытался синтезировать амброзию, но лабораторию разгромили, из того, что осталось, сварить даже что-то похожее не получается. Клугер как вернулся, через неделю заболел, все тело в коричневых пятнах было, точно побитое яблоко, хорошо я сообразил дать ему сок. Канистры нам хватает от извержения до извержения. Но сколько их ещё будет, а ну как грибница выдохнется? А если завтра все вернутся... Сам понимаешь.

— Все настолько плохо?

— Пока трудно сказать. А знаешь, что с нами делает амброзия. Это не просто зависимость … она заставляет клетки делиться, — Нил все же нашел его взгляд. Глаза Дока вспыхнули прежним огнем, будто искорка пробежала. — Сок снимает ограничение, заложенное в нас геномом, на конечное число делений клеток. Так что, — он усмехнулся, но как-то недобро, — пока грибница активна, мы бессмертны. Побочный продукт подчинения, так сказать. Земля, едва узнала, выслала на планету тучу зондов, может, видел по дороге, нет, так насмотришься еще. Пообещала в ближайшее время наладить выпуск амброзии. Как же, ведь это научный прорыв. Надеюсь, они не собираются всех превращать в зеленых человечков…

И оборвал разговор на полуслове, наскоро извинившись за то, что сваливает на голову друга все свои треволнения, и ушел. В дверях едва разминувшись с Ивонной.

Нил намеревался пойти за Доком, но как на стену наткнулся, увидев девушку. И та на пороге замерла. Пауза продлилась несколько мгновений; Ваня очнулась первой.

— Вы меня не помните? — робко поинтересовалась она. Нил мотнул головой, — Ивонна Марченко, — и поскольку завеса памяти не шелохнулась, добавила всего два слова: — Паром «Одиссей».

Теперь он вспомнил. Кивнул. Перед глазами, вынырнув из тьмы забытья, возникло испуганное девичье личико, единственной выжившей на том пароме. Нил отыскал ее на нижней палубе, у самого входа в трюм, спрятавшейся от безвестного противника под разбитой эвакуационной капсулой.

— Немоту мою вылечили, но то, что происходило на пароме, несмотря на все старания врачей, я так и не вспомнила, даже под гипнозом, чёрная дыра в памяти, — прервала нахлынувшие воспоминания девушка. — После реабилитации меня определили в интернат, и… все, что осталось в голове после той катастрофы, ваше лицо, ваш голос, просивший меня не бояться и довериться вам, — голос дрожал от волнения. Он молчал, неотрывно глядя на ее руки, нервно мнущие пальцы; совсем как тогда.

— Моя семья: мама, папа и старший брат — остались на пароме. Я искала вас. Как узнала, что вы на Мегане, устроилась в сестринскую школу: в колониях, всегда требуются медицинские работники. Три года назад прилетела сюда, работала у Яна на подхвате, — теперь он вспомнил, что мельком видел её в госпитале. Глаза, украдкой следившие за ним, когда он приходил к Доку, прятавшиеся, стоило только ему проявить малейшую заинтересованность и только теперь решившиеся открыть потайную шкатулку с секретом. Если бы не грибница, может статься, он так и не узнал…

— Я помню, — тихо произнес он, отвечая на единственный вопрос, который от него и ждали эти глаза, и задал свой, неуклюжий и примитивный, — как ты… теперь?

— Рада, что вы вернулись, теперь рядом будете, — открыто улыбнулась она. И вдруг испугалась, — вы не подумайте, я… мне от вас ничего не нужно. Только видеть вас, хоть иногда.

— Девочка, милая, ты хоть понимаешь, во что превратилась из-за меня? Ведь… — взгляд не дал ему продолжить. Как она не поймёт, там, на пароме, её мог обнаружить любой из его отряда. Любой! Он ведь даже навестить её в клинику ни разу не пришел, поначалу собирался, а потом…

— Не надо, — тихо, почти шепотом сказала она, — я всё понимаю. Но вы тоже поймите, мне без вас никуда. И потом, разве мы перестали быть людьми? Разве не чувствуем, как все остальные, только потому, что позеленели и перестали есть? Простите меня, Нил, я признаваться вам не хотела, обрадовалась, что вы пришли, вот и…

— Не надо.

Оба замолчали, долго, будто впервые разглядывая друг друга:

— Я надеюсь, другие тоже вернутся, — вдруг сказала она.

— Если все вернутся, некому будет выращивать грибы, а тогда и амброзии не останется. Все погибнут, — повторил он умозаключения Дока.

— Мы что-нибудь придумаем, — твердо ответила она.

Вспышка осветила ее лицо. Сполохи учащались, становились ярче, входили в силу. Так удивительно, подумалось Нилу. Так просто и удивительно. Он остался в прошлом, доверив кубу свои надежды и чаяния, боли и радости, все свое. А она, она… пережившая две катастрофы, верит грядущему, неизвестному, темному, неясному, всю жизнь прожила им, и теперь продолжает смотреть вперед, не сомневаясь и не оглядываясь. Будто каждый прожитый день уходит в черную бездну, поглотившую паром «Одиссей». И надо только дождаться следующего, и верить, что он придет. Просто верить в наступление неизбежного завтра.

Оба смотрели на запад, где над угольно чёрным горизонтом ширилось и росло багровое зарево пробудившейся грибницы.

 

Об авторах

Кирилл Николаевич Берендеев родился 17 августа 1974 года. Окончив среднюю школу, поступил в МИРЭА.

Литературой увлекся давно, до настоящего времени написал большое число коротких и длинных произведений, больше коротких, чем длинных. Написаны они в разных стилях: от аллегорических и лирико-сентиментальных до фантастических и мистических.

Публиковаться начал с 1998 года в украинском журнале «Порог». До настоящего времени печатался в журналах: «Континент», «Слово», «Московский вестник», «Наука и жизнь», «Химия и жизнь», «Искатель», «Бурда-Мини», «Мир фантастики», «Человек и закон», «Машины и механизмы», «Север». «Альфа-книга» выпустило рассказы, а сборник «Галилеи­2007» с участием Берендеева вышел в украинском издательстве Либуркина. В декабре 2009 года в издательском доме «Флюид» вышла книга автора, содержащая фантастический роман «Осколки». В №1 и №2 за 2013 г. «Знание-сила: Фантастика» напечатаны рассказы «Наказание» и «Мы остаемся здесь».

 

Анна Райнова родилась в 1976 г. в Барнауле. Далее проживала на Украине в городе Николаеве. После средней школы поступила в НГУК, режиссер культурно-массовых мероприятий. С 1994 года артистка балета Николаевского академического театра драмы и музыкальной комедии.

Писать начала сравнительно недавно, первая фантастическая повесть «Неправильный танец снежинок» появилась на свет в 2002 году, к тому времени Анна уже переехала на постоянное место жительства в Израиль.

Первая бумажная публикация была в 2009 году в сборнике «Десятка» Харьковского издательства «Умная книга». Рассказ «Глазунья» опубликован в №10/2011 журнала «Люблю читать», мистический рассказ «Лиза» в №5/2012 журнала «Искатель Украины». В сетевом журнале Павла Амнуэля «Млечный путь» опубликованы НФ рассказы: «Садовник», «Перст указующий» и «Бессмертие отменить», а так же фантастическая повесть «Корабль в море Спокойствия», написанная в соавторстве с Кириллом Берендеевым.

Вернуться назад

Архив статей

 

вернуться


Карта сайта | Контактная информация | Условия перепечатки | Условия размещения рекламы

«Сайт журнала «Знание-сила»» Свидетельство о регистрации электронного СМИ ЭЛ №ФС77-38764 от 29.01.2010 г. выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)
© АНО «Редакция журнала «Знание-сила» 2012 год

По техническим вопросам функционирования сайта обращайтесь к администратору

При поддержке медицинского портала ОкейДок


Rambler's Top100
av-source