Знание-сила

Знание-сила научно-популярный журнал

Вход Вход
iiene     
Он-лайн ТВ Знание - Сила РФ Проекты Фотогалереи Лекторий ЗС

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Горячая новость:
Закрытие раздела "Электронный архив журнала" с 1 июля 2017 г.
 

 





СВЕЖИЙ НОМЕР

Главная тема:

Градус страстей


Органические молекулы в космосе
 
 

  Проекты  
«Проекты ЗС» - это своего рода исследования, которые предпринимает журнал в отношении комплексов проблем, связанных с развитием науки, культуры и общества. Для рассмотрения этих проблем мы привлекаем специалистов из разных областей науки, философов, журналистов. Каждый проект – это их заочный диалог. Здесь мы выкладываем связанные с этим материалы: статьи, интервью, дискуссии.
Наказание

Кирилл Берендеев

Наступил тихий час. Шум и гомон в саду разом затихли, я выглянул в окно кабинета, посмотреть, как нянечки, в корпусе напротив, укладывают ребятишек. И краем глаза увидел три фигуры у ворот детсада. Сердце кольнуло. Нетрудно догадаться, почему эти трое оказались здесь. Я поднялся и пошел навстречу, преодолевая вязкое сопротивление сгустившегося воздуха. Чтобы никто еще не увидел ни тех троих, ни самой нашей встречи.

Подошел; хотелось что-то сказать, но никто из нас так и не произнес ни слова. Недолго постояли друг перед другом, покуда майор разглядывал поданные мной документы. Короткий жест, меня пригласили в машину.

Десять минут дороги, и мы на месте. Все это время я следил по часам, сам не знаю, зачем. Машина свернула с широкого, зеленого проспекта в подворотню, остановилась у крылечка. Старая табличка с надписью «Городское отделение внутренних дел, спецчасть». Серым по синему. Мы вошли, меня проводили до двери пятого кабинета, двое составили компанию, шофер, оставшись в машине, уехал. Возможно, за следующим.

Кабинет был пуст и душен, редкая герань на окнах, цветущая ржавым, не загораживала палящего солнца, занавесей не было. Стол, заваленный бумагами, два стула, и еще один у окна, шкаф, вешалка. Еще бумаги, сложенные на полу у входа. И режущий слух скрип занимаемого стула. Майор кивнул, велев садиться. Вошедший следом капитан расположился у окна.

– Вы понимаете, почему вас вызвали? – произнес майор безлико. Я медленно кивнул; почему-то очень старался сидеть тихо, чтобы стул подо мной не скрипел более. – Речь пойдет о наказании.

Я снова кивнул, стул предательски скрипнул, я содрогнулся, на лбу выступил пот.

– Как вы знаете, решением нынешнего правительства пенитенциарная система возвращается к прежней практике отправления наказаний. Согласно статье 22 пункту «б», закон имеет обратную силу в случае тяжких и особо тяжких преступлений, направленных… – майор устало взглянул на меня. – Словом, в вашем случае, – коротко закончил он. – И вы это знаете.

– Да-да, я понимаю, – первые слова, произнесенные в кабинете, были жалки и тщедушны. На лбу вновь выступила испарина. Вытереть ее я не решился.

– Вас осудили на резекцию памяти ввиду особых условий совершения преступления и согласно заключению городской медкомиссии, посчитавшей вас социально неопасным до и после случившегося. В определенном смысле, вам повезло, вы не находите? Впрочем, в любом случае, все подвергшиеся резекции памяти, теперь обязаны пройти процедуру наказания. Согласно новому закону, – прибавил майор, теребя замусоленные листы бумаги. Я немедленно узнал их – перед ним лежало мое дело.

– Прошло восемь лет, – зачем-то произнес я. И добавил: – Извините.

– Наказание не имеет срока давности, – произнес майор и смолк. Диалог словно проигрывался задом наперед.

Пауза продлилась долго. Майор пристально смотрел на бумаги; не шевелясь, я искоса разглядывал его замершие пальцы, покрытые седыми волосками. Капитана я не видел, он сидел чуть позади, надо было повернуть голову, а я не мог оторвать взгляда. Пока тот не заговорил.

– Новое правительство совершенно право, утверждая необходимость несения наказания. – Я так и не понял, к кому он обращался в этот момент. – Это главнейшее условие для раскаяния. Возвращения к прежней жизни. Без должного возмездия угрызения совести не мучают так.

– Ты это где вычитал? – спросил майор.

– Книга доктора Штерна «Естественное искупление», рекомендована к ознакомлению сотрудникам МВД и ГУИН.

Майор кивнул неохотно. Посмотрел на меня.

– Резекция не способ искупления, но попытка загнать болезнь внутрь. С весьма печальными последствиями, как для преступника, так и для….

– Несмотря на давность содеянного? – неожиданно спросил я.

– Тем более, если давность значительна. Пустота, оставленная после резекции, неизбежным образом заполняется псевдовоспоминаниями, иллюзиями, которые, тут приводится статистика за прошлое десятилетие, приводят к печальным последствиям. Начиная с суицида и заканчивая….

Майор нахмурился, капитан невольно замолчал.

– Вам необходимо почитать эту книгу, – неожиданно продолжил капитан. Майор не сводил с него взгляда. – Ну конечно, уже позже. После свершения наказания.

– И раскаяния, – добавил майор.

– Разумеется, и раскаяния.

Я не знал, что им ответить. Оба пристально смотрели на меня, тоже отчего-то не решаясь потревожить наступившую тишину. Наконец, я смог отвести взгляд от стола майора, от листов своего дела, на котором сейчас покоились его руки. Заставить себя пошевелиться на стуле. И сказать:

– Почти год назад правительство приняло постановление о наказании. Некоторые подались в бега, но их поймали. А потом стали приходить за теми, кто, как и я, ждет – все это время.

Майор не дал мне закончить:

– Ни один преступник не должен уйти от ответственности перед новым законом. Потому сперва с усердием искали и нашли всех, кто пытался скрыться, удрать за границу, схорониться в глуши. С каждым пойманным, прошедшим процедуру наказания, уверенность в его неизбежности, да и необходимости, росла. Особенно в мыслях тех, кто еще скрывался. Когда таких не осталось – нам стало легче приходить к тем, кто, как и вы, ждет. И к тем, кто успел за время действия закона стать преступником.

– Ваша система в этом плане кажется безупречной. Но я не понимаю другого. Чего же я жду все это время?

Майор не успел ответить.

– Позвольте, лучше я расскажу. Одну минуточку… да где ж это…. – капитан усердно хлопал себя по карманам, наконец, извлек из нагрудного сложенную до размеров спичечного коробка статью. Бережно развернул. – Вот… я всегда ношу с собой. Это статья доктора Гарифы Айбулатовой. Она опубликована за два года до Белой революции, когда новое правительство еще было в глубокой оппозиции. Послушайте: «Резекция памяти, как единственный способ становления преступников на путь вливания в социум, проповедуемый в течение последних десяти лет, имеет много отрицательных качеств. И главное – отсутствие личностной оценки происшедшего. Человек не может вспомнить свершенного, и как следствие, не в состоянии осознать его качество и в отношении себя, и применительно к окружающим. Память стерта, казалось бы, все начнется с чистого листа. Но, увы, мои данные, накопленные за этот срок, показывают иное», – я хочу заметить, – в скобках сказал капитан, – тогда доктор Айбулатова работала в реабилитационной группе при ГУИН. Оказывала экстренную психологическую помощь резектированным.

Майор кашлянул, капитан оглянулся и продолжил цитирование бережно развернутого газетного листа:

– «Мы живем далеко не в идеальном мире, как нам порой пытается доказать правительство. Да даже будь оно так, прошедшие резекцию воспринимают его несколько иначе. Человек со стертыми воспоминаниями всегда старается чем-то заменить их. Либо переживаниями сегодняшними – а если он попадает в тот же социум, из коего был взят на резекцию, это означает лишь одно, ремиссию. Либо возвращается к более ранним переживаниям, пытаясь ими закрыть пробел. Что часто снова подталкивает его ко все той же ремиссии, ведь при резекции невозможно проследить весь процесс зарождения преступления, всегда что-то останется незатертым, но задействованным в становлении на причинный путь совершения преступления. Некоторые индивиды, слабые волей, не в силах пережить прогалину в памяти, пытаются уйти от реальности через наркотики, алкоголь, а то и суицид. Правительство называет цифру в два процента, уверяю, она занижена как минимум вшестеро. И каждый двадцатый резектируемый выбывает из общества навсегда.

«Конечно, можно винить всегдашнюю неготовность нашей пенитенциарной системы к революционным нововведениям, но ведь за те двенадцать лет, что проводится резекция, поменялось многое. Даже общество смирилось и теперь принимает стирание памяти как неизбежность, шестьдесят процентов, как показывают последние опросы. Вроде бы все на стороне нового порядка. Кроме самого человека».

– Пожалуйста, покороче, – сказал майор, не поднимая головы.

– Я подхожу к главному. Э-э, вот. «Наиболее неприятным моментом резекции является утрата переживаний, связанных с совершением преступления. Резекция, в данном случае, является своего рода индульгенцией, причем бесплатной, для преступника. Я что-то совершил, но я не помню этого, значит, можно сказать, я ничего не совершал. Примерно так действует человеческая логика. Не находя ответов, она отрицает выводы. И это отрицание»… – капитан снова бросил взгляд на майора и перешел к новой колонке. – «Так что единственным способом напомнить человеку о тяжести проступка может лишь наказание. Расплата за грехи, как ни покажется странным в нынешнее время это словосочетание. И разумеется, искупление совершенного преступления. А это уже на совести самого индивида. Не помнящий о преступлении не способен раскаяться, а это немаловажно именно для убережения и его и общества в целом от повторных попыток».

Майор кашлянул, шевельнувшись на стуле, но даже его пристальный взгляд на капитана не дал никаких результатов. Молодой человек продолжал читать:

– «Поэтому я говорю о наказании как о единственно возможном способе искупления преступления, как перед самим собой, так и перед обществом, в которое, рано или поздно вернется осужденный. Конечно, пенитенциарная система дискредитировала себя в прежние десятилетия тотальной деградации общества, именно поэтому ГУИН и был реформирован. Шаг, безусловно, радикальный, и имевший определенный смысл в те годы, – ведь волна беспредела в тюрьмах, колониях и поселениях сразу пошла на убыль. Но это помогло лишь отчасти – закон использовался в отношении осужденных по тяжким и особо тяжким статьям в первую очередь, а так же рецидивистов, и лишь затем стал применяться для всех категорий осужденных. Но когда первая волна сошла, за ней последовала новая, заставившая увеличить число резективных статей. В той, следующей, волне было немало из числа подвергшихся резекции. Ведь среду обитания этих людей никто не собирался реформировать столь же кардинально».

Капитан откашлялся сухо, посмотрел на меня. Я опустил взгляд, сам не понимая почему.

– «Неоднократно я обращалась с просьбой о пересмотре закона и назначении наказания, но тщетно. И дело не только в высвобождении такого количества трудоспособного населения, сколько в боязни повторения прежнего кошмара – бесконечных бунтов в колониях, погромов в тюрьмах, распространения различных болезней, в особенности туберкулеза и сифилиса. Мои попытки»…. Ну тут о проведенной реформе мест заключения. Ведь теперь доктор Айбулатова, как министр внутренних дел, курирует эту программу, – майор хотел что-то сказать, но капитан его опередил. – В двух словах, что предстоит осужденному – это труд и одиночество. Осужденный должен работать, зная, что труд его не бессмыслен, и иметь время на себя. Свои мысли. И чем тяжелее преступление, тем больше времени отводится ему на ежедневное размышление над собой. В критичном случае бессрочного заключения… гм.

–  Мы его не рассматриваем, – заметил майор, бросив взгляд на меня.

Снова тишина. И тут уже мы все трое прятали друг от друга глаза. Капитан, пригладив молодецкие кудри, принялся бережно складывать вырезку, майор перелистывал дело, а я… просто смотрел на герань на окне. Трудно сказать, сколько времени это продолжалось. Наверное, долго. Каждый не хотел прерывать тишину, но кто-то должен был продолжить разговор.

– Мне предстоит заключение, – это был не вопрос. Суждение, невольно сорвавшееся с моих уст.

– Да, – ответил майор. – Заключение. Помните, перед резекцией вам давали синюю таблетку – препарат Горелова? – я помотал головой. Все, что происходило в спецчасти, осталось для меня позабытым сном. Равно как ему предшествующее. – Теперь мы предложим вам красную.

– По методу Лисовского-Бергера, – уточнил капитан. – Это просто, вы принимаете таблетку, затем вас отводят в камеру, где и начинается ваш путь к искуплению.

– Мое наказание, – уточнил я. Оба синхронно кивнули. – И как долго….

– Оно продлится? Трудно сказать. В каждом случае по-разному. Но все это время вы пробудете в камере, – добавил капитан.

– Если будет необходимость, вы сможете ознакомиться с материалами вашего дела. Хотя, – майор поколебался немного, – обычно все это вспоминается сразу.

И встал. Следом за ним встал и капитан, подходя к столу. Они окружили меня, все еще сидящего; я смотрел на них, на синюю таблетку на ладони майора, только что вытряхнутую из тубы. И никак не мог подняться. Сердце заколотилось, таблетка вдруг стала внушать какой-то животный ужас. Страх прозрения. Кажется, так писалось о действии метода Лисовского-Брауна. Еще что-то о первой фазе, самой сложной, самой действенной на психику наказываемого, но сейчас я не мог вспомнить этой статьи. Хотя читал ее совсем недавно.

Пальцы едва слушались, зубы застучали о поднесенный стакан воды. Глоток. Стало немного легче, неотвратимое уже пройдено, осталось только ждать.

– И все же. Сколько примерно ждать?

– Действие начнется через полчаса-час, в зависимости от скорости обмена веществ. Вы обедали?

– Еще нет.

– Тогда полчаса. Пройдемте, – капитан все же заставил меня встать и почти вытолкал в безлюдный коридор. Майор замыкал шествие, отставая с каждым шагом.

Мы добрались до самого конца, капитан открыл железную дверь, впуская меня в новый коридор. До самого конца его, до последней двери.

Она открылась бесшумно моему взору. Я вошел, следом, мимо капитана, протиснулся майор. Некоторое время я разглядывал стены, к моему удивлению они были покрыты какой-то странной гелевой субстанцией. Прохладной на ощупь и мягкой: палец легко продавливал ее, и тут же встречал нарастающее сопротивление.

Этим гелем было покрыто все, вплоть до крана в умывальнике. Увидев его, я осознал, что мое пребывание в этом месте может и затянуться. Насколько – кажется, неизвестно и приведшим меня сюда. Все зависит от наказываемого, еще одна выдержка из той, смутно вспоминаемой нынче статьи. От его желания. От стремления высвободиться….

– Пожалуйста, выньте все из карманов, – я послушно передал майору ключи от машины, квартиры, несколько безделушек, бумажник, записную книжку, ручку, платок. Он взглянул на мои туфли, чему-то улыбнулся про себя и добавил: – И ваш галстук.

Я послушно снял его, уже догадавшись о причинах просьбы. И почему-то добавил:

– Знаете, я все же признателен резекции.

Майор кивнул.

– Ведь иначе я не мог стать тем, кем стал. Директором детского сада.

– Я понимаю, – сказал он.

– Скорее всего, меня ждала бы работа дворника или…

– Вы правы.

– Я работал по специальности и…

– Действие препарата уже скоро начнется. Извините, нам придется оставить вас одного.

– … и это приносило пользу, – они вышли. – Не только мне, – добавил я совсем уже тихо.

Дверь бесшумно закрылась, отрезая меня от внешнего мира, я даже не слышал удаляющихся шагов. Тишина окутала, словно байковое одеяло. И только слабый шум, доносящийся из-за решетки, проникал в камеру.

Я встал на топчан и, приоткрыв форточку, ухватился за железные прутья, попытался заглянуть в оставленный мир. Нет, ничего не получилось. Только белесое небо и несколько облачков. И тишина. Опустившись, некоторое время сидел, глядя на закрытую дверь. Затем, мне кажется, чуть освоившись в новой обстановке, снял пиджак, положил его под голову и прилег. Жестом, показавшимся мне странно знакомым, узнавание промелькнуло и исчезло тотчас; а затем, я закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать. Кажется, это сейчас было самое правильное.

И через некоторое время заснул.

А проснулся с клубком червей, кишащих в мозгу. Таблетка подействовала, было первое мое осознавание, а уже за ним последовало все остальное. Я стремительно вспоминал – сперва события суда, затем, медицинского консилиума, настаивавшего на резекции, затем, самого следствия. Моих допросов, моих невнятных путающихся, пугающих меня самого ответов. И только под конец, когда следствие подошло к своему началу, когда я обнаружил перед своей дверью людей в синей униформе, только пройдя через все это, наконец, я вспомнил, почти долгожданно, с чего это все началось. Этот почти годовой кошмар – сперва ожидания, а затем, допросов, встреч с адвокатом, психиатром, родителями и друзьями, и, наконец, вердикт суда, решительный и беспощадный, разом отсекший меня ото всех них, с той поры забытых, затертых резекцией настолько сильно, что лишь сейчас я постиг масштабы потерь.

Потерь и перед резекцией, и после нее. Таблетка сработала великолепно: только сейчас я погрузился в кошмар одного августовского дня, позднего дня, когда, вернувшись с работы, я обнаружил спальню, залитую кровью, себя в этой спальне, и два трупа – жены и моего лучшего друга, обнаженных, лежащих на темно-красных простынях. И снова себя, сперва ожесточенно размахивающего ножом над бездвижными телами, наносящего удары, с силой, заставлявшей нас, – и меня, и трупы, – содрогаться, затем с каким-то странным шипом, брызнувшую на обои кровь, окрасившую ее полосой, медленно стекавшей по тисненым алым розам. Крики моего друга, он получил удар последним и упал на труп жены, чего я никак не мог позволить, а потому мстил ему особенно яро. Дверь, и голоса за дверью, о чем-то тревожно шептавшиеся, пока я с безумными мыслями и не менее безумным выражением лица вышел из спальни на кухню, застав их вдвоем. Неслышно войдя в квартиру – я чувствовал, я еще раньше подозревал это, а теперь решил вернуться пораньше – зачем? Чтобы удостовериться или чтобы отомстить? Я приоткрыл дверь, этого хватило бы, может быть, но она сказала, чтобы я шел к черту, а я извинился машинально, а затем, распахнув дверь, потребовал от них обоих самим убираться куда подальше. А ноги уже несли в кухню, и нож заблестел в руке, широкий шеф-нож с удобной нескользящей ручкой, жена им, широким, тяжелым, с самозатачивающимся лезвием, боялась пользоваться, и обычно я кромсал им мясо и рубил кости. И в тот день – кромсал и рубил – именно так, как привык уже это делать. Почти как всегда. Ведь недаром же мне в самой сердцевине избиения показалось, что передо мной не люди, и что я не в спальне…. А затем все вернулось на круги своя, и я продолжил свою работу. А завершив, вышел, аккуратно прикрыв дверь, приняв душ и переодевшись, – я все искал фартук, запачканный кровью, временами все искал тот клеенчатый кухонный фартук, что всегда надевал при разделке мяса, – я собрал вещи и уехал. Сам не зная, куда.

Остановился в гостинице, затем сменил ее, устроившись в частном доме, а через три недели дверь в мою комнату отворилась, обнажая скрывшихся за ней пятерых хорошо вооруженных милиционеров. Боящихся каждого моего движения или предупреждающих его, я так и не узнал. Меня поместили в точно такую же камеру, где пребывал сейчас я, и раз в неделю разрешали встречаться с родными. Мама плакала, я молчал, почти всегда молчал, не зная, что ответить ее покрасневшим глазам и серому лицу. Отец пытался что-то спросить, наверное, о том вечере, но так и не смог, лишь уверял, что будет ждать и надеяться. Да, соглашалась тогда мама, мы будем надеяться. И смотрела на меня так, что я отворачивался и просил завершить свидание. Адвокат провожал меня, он почти все время был рядом, родители наняли, будучи уверенными, что он сможет заступиться за меня, что я не наговорю на себя в суде, и что приговор позволит им лелеять надежду.

Наверное, приговор они сочли благоприятным. Не знаю, кажется, с той поры я не виделся с ними. Или видевшись, уже не узнавал. Не чувствовал.

Переехал в другой город, нашел хорошую работу – не без участия адвоката, вот его я хорошо помнил, к вящему своему удивлению, вроде бы, не должен, но помнил. Он объяснял, что такое иногда случается, а потому предложил мне то, что на его взгляд, было сшито по моей мерке. Он оказался прав, той работой я дорожил как никакой другой. Восемь лет, что я провел вместе с ней, кажется, ни на мгновение не отлучаясь. Она стала мне всем, и заменила все. И теперь, когда я понял, что именно она мне заменила…. И на своем опыте осознал, почему все предметы в камере покрыты слоем мягкого геля. Надежного. Я не поранился и не повредил себе ничего. Правда, понял это лишь, когда остался совсем без сил. Наедине с разверзшейся мне пропастью прошедшего, бесследно канувшего в пучине головного мозга, стертого, а ныне, безжалостно выдернутого наружу. Снова как в первый раз.

И я снова, как в первый раз, переживал все прошедшее. И нежданную, но ожидаемую встречу в спальне, и нож над телами, и первый шип крови, исторгнутой ножом из разрубленной артерии. И окровавленные простыни, и поиск фартука, и бессмысленное бегство, и почти долгожданное обнаружение. И все последующие формальные и неформальные процедуры судопроизводства, вплоть до последней, оставившей меня наедине с собой: тем, что был, но каким не являлся. Иллюзорным фантомом, обретшим признаки существования в другом городе, на другой работе, на восемь лет, до следующего обнаружения. Тоже почти долгожданного. Вернувшего мне все оставленное далеко позади, но разрушившего ту мою сущность, которой был, на которую надеялся и в которую верил, все это долгое время. Вернувшегося на круги своя, но с таким запозданием, что заржавленная колея показалась узкой и тяжело скрипела и вздрагивала на разошедшихся стыках.

День давно ушел в вечер, тот уступил место ночи, а ночь, благодатно захолодив предрассветьем мои расторгнутые раны, незаметно отошла к зарождающемуся утру. И только поднявшийся алый диск вернул мне счет времени, отвернув затянувшуюся череду мыслей от однообразного прокручивания знакомых, давно забытых, и с болью и кровью утверждающихся в памяти сызнова моментов моей биографии. Срок боли и крови которых давно уж истек. Наверное.

Ведь я даже сейчас, с дрожью и ужасом вспоминая себя самого, приняв свою снова вину, трепеща перед ней, не мыслил о наказании большем, чем то двойное отлучение, что было свершено за прошедшие годы – и вчера днем. Не мыслил, хотя, должен был, обязан. Или то говорила за меня химическая реакция, развернувшаяся в мозгу. По методу Лисовского-Бергера.

Я не знал. Не понимал. Ощущал что-то, но не мог постичь, откуда исходят чувства, где источник боли и страха – уже не только и не столько перед собой, узнанным, вспомненным, но и перед наступающим, уже наступившим, обретшим силу, завтрашним днем. В котором я…. А кто я в наступившим завтра?

И, не в силах постичь ни мыслей, ни чувств, ни переживаний своих, тихо попросил о помощи.

Она пришла, быстро, насколько это было возможно. Минута или миг канули, дверь медленно, без единого шорохи и скрипа растворилась, майор и капитан снова предстали предо мной. Будто и не было истекшей ночи, будто я покинул их эту самую минуту назад – и теперь, испуганный, измученный, изможденный прошу их вернуться и не оставлять меня здесь.

Единственная разница, не сразу бросившаяся в глаза – майор переодел рубашку и где-то оставил галстук. Капитан был одет, как прежде, лишь серое лицо его говорила о несладкой ночи. Впрочем, наверное, я не один был в эту ночь. И в это утро не первый, кто просил о помощи. Вот только о какой именно? – я и сам не знал.

Майор вошел и немедля подсел ко мне. Вид у него был, наверное, схож с моим, он устало вытер платком лоб и тихо проговорил:

– Вас настигла вина за происшедшее. – Слово «вина» было произнесено впервые за все время пребывания меня в их обществе. – Я видел. Через камеру. – Он кивнул под потолок, но камеры я не увидел, видимо, была слишком мала, да и скрывалась в тени наступившего завтра.

– Я… я бессилен перед ней, – слова дались с трудом, я попросил воды, капитан подал мне пластиковый стаканчик налив из покрытого гелем крана. – Не перед собой даже, именно перед ней.

– Что вы этим хотите сказать? – тут же спросил капитан, майор бросил на него предостерегающий взгляд.

– Я и прежде знал, кто я такой. Знали и те, кто нанимал меня воспитателем в детсад восемь лет назад. И они, и я черпали свое знание из одного источника – информационного листка психиатрической экспертизы, выданного мне в качестве пособия по трудоустройству. Там значилось «социально безопасен». Теперь я не могу сказать о себе подобного.

– Когда-нибудь вы должны были осознать это.

– Скорее раньше, чем теперь.

Капитан пожал плечами.

– К сожалению, мы тут бессильны. Программа, как вы знаете, началась меньше года назад, так что особой разницы…

Майор хотел что-то сказать, но опоздал.

– Вы так и не поняли, что сотворили. Вы ничего не поняли. Вы вырвали меня из одной жизни и вбросили в прежнюю. В тот самый момент, из которого я уже давно был должен уйти. Ведь восемь лет прошло, как известно время лечит и не такое. За эти годы… а у меня внезапно не оказалось этих лет. Вообще никаких лет, ведь я теперь лишен и моего нового прошлого, которому восемь лет от роду, и старого, вытертого из моей памяти резекцией. Мне хотелось бы вернуться к родителям, о коих я только сейчас и вспомнил, но я не могу сделать этого, год назад мне стало известно, что их нет. Тогда я не испытал ничего, ведь мне казалось, что их нет уже слишком долго. А теперь я… кажется, обрел и лишился их в один и тот же миг. И это в том числе ваша вина, – резко добавил я.

– Что? – беззвучно произнес капитан, дернув головой, словно от пощечины.

– Именно, что. Ваша таблетка….

– Вы не понимаете, – вмешался майор, но я его не слушал.

– Резекция убила во мне частицу меня, да я признаю это. Далеко не лучшую часть, ведь делалось это из блага ко мне и к обществу. Но еще она убила во мне всех тех, кто, так или иначе, был причастен к моему преступлению. Пускай одним лишь напоминанием, одной лишь памятью об их участии в деле, присутствии на процессе. Я не говорю о друзьях, их давно нет. Резекция вычистила даже моих родителей. Я оказался лишен всех, кого знал, а кто знал меня, тот встречал во мне лишь пустоту. Я вынужден был покинуть город и искать убежища для моей новой жизни. И я нашел его. И прожил в нем восемь долгих лет. Я стал частью нового общества, я даже почувствовал себя нужным ему и годным для него. Мне казалось, несмотря на потери, я начал жить. И тут пришли вы, и отняли мои восемь лет. Именно, мои восемь лет, выстраданные и обустроенные. Вы вернули меня туда, откуда я бежал. Откуда я должен давно был уйти. Ведь даже по нынешним или давнопрошедшим законам мне не дали бы восьми лет за двойное убийство. Суд признал действие в состоянии аффекта, вы помните, – горячась, продолжал я, – а это значит, мне дали бы шесть, может, даже пять лет. А может, направили бы на принудительное лечение. В любом случае, сейчас я был бы свободен. Давно свободен.

Они молчали.

– Конечно, я не был бы тем, кем стал сейчас, никогда не смог бы стать, это понятно. Но я постарался бы, и помогли мне те, кого я вспомнил только этой ночью. Они помогли бы, я не сомневаюсь. И это дало моим родителям лишние годы жизни, а моим друзьям – веру в случайность происшествия. Я бы ушел от всего, виденного мной в эти сутки. И создал бы свои уже не восемь, а большее число лет. Других, в которых все было, все были…

– Кроме тех двоих, что вы изволили убить, – холодно ответил майор. – Вы как-то удивительно спокойно говорите о них.

– Потому что я их пережил. Даже сегодня, я пережил их и не хочу возвращаться снова. Хватит. Это слишком тяжело, это невыносимо. И видеть, и вспоминать. Тем более, переживать заново. Вы не можете представить, что это такое. А ведь я любил ее…. И она, наверное, по-своему любила меня. Иначе не прожила бы со мной и года, а не все семь лет. Не поддерживала в трудную минуту, не помогала, не защищала… и он…. Его я тоже любил. Он был мне как брат. Я доверял им обоим самое сокровенное, из того, что можно рассказать другу, и о чем поведать любимой. И что же? – перед смертью они признались, что имели связь больше года. Вот так просто признались, перед тем, как я пошел в кухню. Они даже не предполагали, он посмеялся, она велела мне убираться. Они не понимали, что разрушили…

– Вы разрушили больше.

Я вопросительно посмотрел на майора.

– Потому вам проще винить их в своем преступлении. А не себя.

– Мне достаточно пережитого. И я уже повинился: и перед ними, и в особенности, перед теми, кого потерял. – Капитан хотел вмешаться, но майор остановил его жестом. – И я не представляю, как мне искупить все совершенное, и мной, и теми, кто определил мне наказание… Да, наказание.

При этом слове я замолк и воззрился на майора, ожидая от него немедленного ответа. Он в ответ просто смотрел на меня, не отводя глаз, смотрел, пока я не уткнулся взглядом в пол.

– Каково оно будет, мое наказание? – глухо спросил я, не поднимая глаз. – Что вы мне отмеряли?

Какая-то часть моей жизни была прожита в этой ватной тишине. Покуда майор не произнес тихо:

– Наказание определяете вы сами для себя. Мы приданы помочь вам в его исполнении, и только. Именно так действует метод Лисовского-Бергера для резектированных. Действовал, – добавил он, спустя еще несколько секунд тишины. – Я не знаю, что вам сказать. Вы не определились с выбором.

– У меня его нет. Вернее есть, но только один – мне придется начинать все заново. Который уж раз…

Тишина. Не решаясь смотреть им в лица, я оглядел камеру.

Майор поднялся. Следом за ним встал капитан.

– Пойдемте, – сказал молодой человек. – Я вам выпишу пропуск и поставлю отметку о прохождении возвратного метода в ваш сопроводительный лист.

Он снова взглянул на майора, но тот не сказал ни слова. Взгляд его не выражал ничего. Видимо, майор очень устал после свершившейся ночи. Открывая дверь, капитан немного замешкался. Его старший товарищ подошел, положил руку на плечо, тот, не оборачиваясь, резко распахнул дверь. Оба вышли в коридор, оставив меня одного в камере. На выходе майор повернулся. Глядя в пустоту, произнес:

– Ну что же вы, идемте. Капитан вам все подпишет, – и, не оборачиваясь более, пошел по коридору, тяжелой, шаркающей походкой. Только тогда я медленно поднялся с лежака, зачем-то закрыл форточку и на ватных ногах сделал первые шаги вслед за ними.

– Наказание…

Но мне никто не ответил. Через несколько минут я был свободен.

Спустился с крыльца, огляделся. И пошел, не разбирая дороги. Вернее, думал, не разбирая, ведь уже через полчаса, когда силы иссякли, и я остановился немного отдохнуть на скамеечке, услышал шорох детских шагов и знакомый голос:

– Дядя Сережа? А нам сказали, вы уже не вернетесь.

Ноги вернули меня к детскому саду, еще вчера я сказал бы «моему». Теперь это было не так.

Я оглянулся, жестом пригласил Павлика присесть. Но того ждали приятели, он уселся на самый краешек и оглядываясь, нервно побатывал ногами. Через месяц ему стукнет шесть лет. Совсем скоро в школу.

– Я уже не вернусь, Павлик, – ответил я. Он перестал болтать ногами и всем телом повернулся ко мне, разом забыв о незаконченной игре. – Так получилось, я больше не вернусь. Вам все расскажут… потом.

– Дядя Сережа, но… нам говорили. И что говорили… было плохо. Как же вы будете? – задал он совсем недетский вопрос. – И как мы будем – без вас.

На этот вопрос у меня не нашлось ответа. Я смотрел на мальчугана, открывшего большущие глаза навстречу. Вот только поднять руку и потрепать его по непослушным вихрам, как прежде, не получилось. Рука окаменела, недвижно лежа на жестких досках скамьи.

Как-то в одночасье я понял, что это и есть обещанное наказание. Точнее, только самое его начало.

Вернуться назад

Архив проектов

 

вернуться


Карта сайта | Контактная информация | Условия перепечатки | Условия размещения рекламы

«Сайт журнала «Знание-сила»» Свидетельство о регистрации электронного СМИ ЭЛ №ФС77-38764 от 29.01.2010 г. выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)
© АНО «Редакция журнала «Знание-сила» 2012 год

По техническим вопросам функционирования сайта обращайтесь к администратору

При поддержке медицинского портала ОкейДок


Rambler's Top100
av-source