Знание-сила

Знание-сила научно-популярный журнал

Вход Вход
iiene     
Он-лайн ТВ Знание - Сила РФ Проекты Фотогалереи Лекторий ЗС

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Горячая новость:
Покупайте журнал «ЗНАНИЕ-СИЛА» в киосках города
 

 





СВЕЖИЙ НОМЕР


Органические молекулы в космосе
 
 
  Проекты  
«Проекты ЗС» - это своего рода исследования, которые предпринимает журнал в отношении комплексов проблем, связанных с развитием науки, культуры и общества. Для рассмотрения этих проблем мы привлекаем специалистов из разных областей науки, философов, журналистов. Каждый проект – это их заочный диалог. Здесь мы выкладываем связанные с этим материалы: статьи, интервью, дискуссии.
Сувенир

Оксана Царевская

С прошлого вечера наш пароход качало и подкидывало. Легкий ветерок, начавшийся, как только мы вышли из Бискайского залива, и поначалу так порадовавший пассажиров, изнемогающих от странной - не по весеннему сезону – жары, вдруг превратился в шторм, разогнав их всех по каютам. Таня, моя пятнадцатилетняя сестра, бледная и молчаливая, не вставала с кровати. А я, пережив первую волну дурноты, уже несколько часов сидел в стеклянном кафе на носу шлюпочной палубы и портил свой блокнот дорожными заметками.

Надо сказать, что с самого начала девять дней океанского путешествия казались мне испытанием. И дело здесь было не в превратностях погоды или особенностях кухни, предлагаемой английским коком. Меня даже не очень заботили немецкие подводные лодки, снующие у берегов Европы. То путешествие не было для меня приятной прогулкой просто потому, что я бежал - бежал в неизвестный мне Нью-Йорк, подгоняемый клятвой, собственным страхом и редкими, но катастрофическими, новостями из России, передаваемыми нам, русским пассажирам, корабельным радистом-армянином.

Да, мы с сестрой не были единственными русскими на этом ковчеге. В порту Бордо, где мы садились на пароход, русской речи я не слышал, а по озабоченным лицам дам и господ в одинаково скромных дорожных костюмах, я не смог прочесть ничего кроме тревоги, присущей любому путешественнику. Соотечественников, таких же беглецов, я, наконец, увидел на ужине, который дал в первый вечер в честь нас, «несчастных русских братьев», капитан Дюваль.

Правда, в тот вечер я не заметил в глазах моих земляков «великой тоски по оставленной родине», которую разглядел капитан. Белое напудренное лицо престарелой баронессы фон Асмус, занимавшей вместе со своей горничной и целым выводком левреток единственный на пароходе трехкомнатный люкс, напоминало посмертную маску. Если какая-то эмоция и появлялась на ее холодном гипсе, то касалась она или слишком длинной речи капитана или недостаточно прожаренной лопатки ягненка. Физиономии же всего семейства Конюшковых, состоявшего из пожилой пары и двух перезрелых дочерей, выглядели испуганными. Как я узнал позже от сестры, подружившейся с девицами Конюшковыми, этот испуг был связан с одним очень важным для главы семейства обстоятельством. Являясь богатым уральским промышленником, господин Конюшков очень надеялся сохранить на время путешествия свое инкогнито. Он боялся делегаций нуждающихся соотечественников, надеющихся получить из его рук легкую материальную помощь.

Тех, кто представлял для господина Конюшкова реальную в этом смысле опасность, на пароходе было не много. Инженер-путеец с женой и двумя веселыми близнецами – то ли мальчиками, то ли девочками, довольно навязчивый молодой человек по фамилии Стычкин, назвавшийся студентом, но, судя по военной выправке, походивший больше на поручика, и молодая коротко стриженая женщина с грудным ребенком. Все они ютились внизу в маленьких коробочках третьего класса рядом с машинным отделением, и их маршруты, как правило, не пересекались с курсом пассажиров первого сорта.

Я посмотрел на часы, стрелки показывали десять по Москве. «Десятый часок, минутка на чаек, две – на медок и сахарок», - так причитала Глаша, собирая на веранде нашей лопасненской дачи вечерний чай. Меня вновь охватила тревога – за Лизу, так и не поспевшую на Александровский вокзал, за маму, которая, приказав везти сестру дальше к отцу, осталась, больная, на руках тетки в Кракове. Надеясь избавиться от навязчивых мыслей, я решил отвлечься. Попросив буфетчика принести еще одну чашку кофе, я взял с соседнего столика забытый кем-то из наших потрепанный номер «Нивы» - трехлетней давности, бесконечно далекий, и от этого какой-то уж совсем не реальный.

- Любуетесь?

Я поднял голову. Рядом со мной стоял незнакомый пожилой господин в бежевой бархатной куртке. Длинные седые волосы почти лежали на плечах, что казалось декадентским излишеством для человека его возраста. Левую половину лба и щеку незнакомца пересекала тонкая нежно-розовая полоска шрама, отчего глаз, наполовину прикрытый веком, иногда подергивался и подмигивал. Это придавало выражению его лица легкую игривость, тоже, в общем, странную и неуместную.

- Доктор Смородин, Николай Николаевич. Вы позволите составить вам компанию?

- Да, конечно, - я искренне обрадовался новому персонажу. - А я не видел вас на ужине землячества, да и потом тоже.

- Неважно себя чувствую. Три дня провалялся под присмотром местного эскулапа. Знаете, старые болячки особенно привередливы, когда меняешь среду обитания, – доктор, сложив на груди руки, теребил большую костяную пуговицу куртки. – Вы надолго из России?

- Не знаю. Надеюсь, что ненадолго. Но, боюсь, что навсегда.

- Как это точно. Всех нас терзает и надежда и страх. Уж лучше бы осталось одно что-нибудь.

Мне не хотелось тянуть разговор в этом мучительном русле. Впрочем, доктор Смородин не очень настаивал. Я заметил, что нас, бегущих от войны и революции, а за месяц я повидал таких немало, объединяла одна особенность: мы не говорили о настоящем и будущем. Только о прошлом – слишком далеком, чтобы представлять какую-либо опасность. Так и с доктором Смородиным, забывшись на удивление сносным канадским бурбоном, мы с упоением делились впечатлениями от старых новостей, вытаскивая из памяти такую древность, как провалившиеся в 1913 году московские гастроли Розы К. и редко богатый урожай яблок в 1911.

О себе доктор говорил мало и с неохотой. Оставив пятнадцать лет назад медицинскую службу в армии, он много путешествовал. Посетил Тибет, Африку и Австралию и даже выпустил что-то вроде справочника для путешествующих – с подробными маршрутами и объяснениями варварских обычаев туземцев. А потом осел в каком-то заштатном городке, завел частную практику и на грант одного прогрессивного, как выразился доктор, мецената организовал физико-химическую лабораторию. В общем, Смородин показался очень интересным и разносторонне образованным человеком, что позже я не преминул отметить в своем блокноте. Изрядно опьяневшие и вполне довольные друг другом, мы простились в начале двенадцатого по Гринвичу.

***

На следующее утро шторм немного затих, хотя временами и заставлял поверивших в свою стойкость путешественников отчаянно цепляться за латунные поручни, протянутые по всему периметру пароходных переборок. Пассажиры, больше измученные голодом, чем качкой, потихоньку стекались в ресторан.

Своего нового товарища я нашел за большим круглым столом, который занимали баронесса фон Асмус и семейство Конюшковых. Получив кивок от чопорной старухи, и более теплые приветствия от остальных, мы с сестрой присоединились к компании. Баронесса, охаживая вареное яйцо тоненькой серебряной ложечкой, возобновила прерванный, по-видимому, нашим появлением разговор.

- Доктор, вы, помнится, рассказывали что-то любопытное. О вашем знакомом, профессоре Сковородникове, кажется. Какая-то история с метемпсихозом.

- Прошу прощения, мадам, его имя Самородников. И потом, речь не шла о переселении душ.

- Странно, я не могла перепутать. У меня очень хорошая память.

- Вы не перепутали, мадам. Вы просто по-своему интерпретировали. Со свойственной аристократическим дамам образностью и эмоциональностью. Это, действительно похоже на переселение душ во времени.

- Как у господина Уэллса? – оживилась одна из девиц Конюшковых. Смородин вежливо улыбнулся.

- За одним исключением, мадемуазель. Господин Уэллс – писатель, то есть выдумщик. Кроме того, его «Машина времени» просто метафора. А профессор Самородников – ученый. Тридцать лет он напряженно работал в нескольких научных областях – географии, физике и медицине.

- Зачем же так распыляться, - отправив в рот яичную лужицу, баронесса осуждающе покачала головой. – Эдак ему никогда ничего стоящего не сделать.

Смородин растерянно улыбнулся. Судя по тому, как задергался его покалеченный глаз, было видно, что он задет. Мне захотелось поддержать доктора.

- Как-то в «Московском листке» я встретил мнение, что только всесторонне образование позволит ученым совершать серьезные открытия в будущем. Это основывалось на известном факте, что все основные законы мироздания, изучаемые классическими науками, уже открыты и описаны. И если и возможно что-то новое, то его стоит искать только на их границах.

- Не знаю, молодой человек, можно ли доверять так безоглядно «Московскому листку». На моей памяти они трижды допускали неточности в бюллетенях о самочувствии новорожденного дофина.

Одна из сестер прыснула, но красноречивый взгляд мадам Конюшковой привел ее в чувство. Смородин на свою беду тоже не сдержался и фыркнул. Заметив это, баронесса взяла тягучую педагогическую паузу, и лишь окончательно разделавшись с яйцом, продолжила.

- И что же изобрел этот ваш Сковородкин?

Доктор благоразумно не стал поправлять баронессу.

- Он открыл одну удивительную вещь. Представьте себе, дамы и господа, на Земле, есть несколько мест, в которых человеку возможно осуществить транстемпоральное перемещение. Размер этих точек «тэта», как он их называет, громадный – около 50 квадратных километров. И находятся они как на суше, так и на воде.

- Доктор, не могли бы вы изъясняться проще, здесь присутствуют молодые девицы. И потом, я, знаете ли, не признаю эту новомодную метрическую систему. Сколько это будет в наших десятинах?

- Простите, мадам. Это соответствует площади в 455 десятин.

- Надо же, почти как мое воронежское имение.

- Так вот, в этих точках «тэта» расположены временные шлюзы. В переносном смысле, кончено. Но, в общем, очень походят на настоящие речные. Это своего рода ворота в другое время. Уровень воды по эту сторону шлюза – наше настоящее. Уровень воды по ту сторону, в зависимости от того, ниже он или выше главной воды, является прошлым или будущим.

- И чтобы попасть в другое время, нужно опустить или поднять уровень воды в шлюзе? – догадалась любознательная девица Конюшкова. Доктор кивнул.

- И что за механизм управляет этим уровнем воды во временном, как вы выражаетесь, шлюзе? - господин Конюшков задал свой первый вопрос. Было видно, что тема ему любопытна, но он с самого начала сдерживался.

- Человек должен достичь определенного состояния психики.

- Так я думал, что закончится чем-то метафизическим. Духовные практики господина Штайнера?

- Не совсем так, господин Конюшков. Все гораздо проще – это возможно с помощью определенного химического вещества, вводимого в кровь транспортанту.

- Что-то из опиатов?

- Нет. Это новое вещество, которое до сих пор не было известно ни одному ученому в мире. Профессор Самородников собирается патентовать его формулу. Если вы не устали, могу вкратце описать механизм действия.

Баронесса нетерпеливо хлопнула ладонью по белоснежной скатерти.

- Ах, увольте от незначительных подробностей. И потом, господин Смородин, думайте что хотите, но я ни на йоту не верю этому вашему Сковордину.

- Позвольте узнать причину, мадам?

- Пожалуйста. Русские, а судя по фамилии, ваш профессор славянин, просто-напросто не способны на такие кунштюки. Прекрасно известно, что все приличные ученые были немцами, или на худой конец англичанами.

- Да, да, я поддерживаю вас, мадам, - вступился опять Конюшков. – Года три назад я случайно познакомился с одной работой философа Данилевского. Она называется «Европа и Россия», как-то так. Так вот, в ней приведена очень наглядная таблица. Она показывает, что чаще всего пожинали, так сказать, плоды на научной ниве немцы, французы и англичане. Я очень хорошо помню, славяне в этом списке находятся на предпоследнем месте.

- Не может быть, - баронесса нахмурилась, намазывая масло на корочку французской булки. - Кто же на последнем?

- Греки.

- А, ну, этих вообще не стоит считать. Вот вам и доказательство, господин доктор, - баронесса повернулась к Смородину. - Русские, как обычно, в самом низу лестницы мировой цивилизации. Да что там какой-то Данилевский! Умному человеку достаточно просто оглядеться вокруг. Одеколон, радио, корсет, пароход – все это не русские изобретения.

Девицы тихонько, в кулачок, захихикали, с опаской поглядывая на мадам Конюшкову. Тут за бедного доктора, а заодно и русскую науку вступилась Таня.

- А нам говорили, что радио изобрел Попов в 1895 году.

Баронесса снисходительно улыбнулась.

- Ох, уж эти женские гимназии. Деточка, забудьте эту чепуху. Я лично читала в «Русских ведомостях» большую заметку о господине Марконе, который и придумал это ваше радио. Он, конечно, итальянец и, значит, очень легкомысленный человек, но это лишь подтверждает мои слова: русские вообще ни на что не способны. Только воровать и бунтовать.

Баронесса раздраженно оглянулась. Горничная, сидевшая у окна в ожидании хозяйки, поймала ее взгляд и подошла. Госпожа Фон Асмус попрощалась и, укутавшись белым шерстяным пледом, удалилась. Повисло неловкое молчание. На доктора Смородина было больно смотреть. Ссутулившись, как студент, которого только что отчитали, он ковырял вилкой давно остывший омлет.

***

К вечеру буря сделалась совсем ужасной: пароход поскрипывал, что-то внутри стен стучало и позвякивало. Таня, приняв снотворное, спала, а я отправился на поиски доктора. Мне хотелось поддержать его после утренней экзекуции, а, кроме того, мучило любопытство. В каюте Смородина я не нашел, в кафе тоже. На всякий случай, я постучался к Конюшковым. Дверь открыл глава семейства, и, не ответив на мой вопрос, то ли приказал, то ли попросил:

- Зайдите, сударь, мне нужно с вами серьезно поговорить.

Он был один, супруга, видимо, находилась у дочерей в соседней каюте. Предложив коньяк и лимон, господин Конюшков очень внимательно осмотрел меня, будто решая, способен ли я оценить то, что сейчас предстоит услышать.

- Ваш доктор был у меня час тому назад. Я, конечно, не врач, но у меня есть основания полагать, что он душевно болен.

- Что же он натворил?

- Нес околесицу и вздор, вроде того, чем кормил нас за завтраком. Напустился, конечно, на баронессу. Знаете, я и сам во многом не разделяю некоторых ее взглядов, но это не повод для проклятий.

Конюшков раскурил сигару и предложил мне.

- Кроме того, он еще требовал денег.

Было очень похоже, что именно это последнее обстоятельство стало решающим в вынесении доктору столь сурового диагноза.

- Для чего же ему деньги, он не говорил?

- Якобы на российскую науку, - Конюшков проговорил эти слова медленно, почти по слогам. – Это ли не бред, я вас спрашиваю? России нет, а он просит денег на ее науку. Видите ли, этому загадочному профессору Самородникову, ну, вы помните, необходимо продолжать свои опыты по перемещению во времени. Я вообще склонен считать, что этого профессора не существует. Так, просто ширма для авантюры.

- Ну, здесь стоит определиться. Если доктор авантюрист, то вряд ли душевнобольной. И наоборот.

- А чтобы разом – сумасшедший и авантюрист – не бывает, по-вашему? Ну, не знаю…

- Простите мое любопытство, много ли он просил?

- Очень много. Пять тысяч английских фунтов.

Сумма, действительно, была внушительной. Представить, зачем доктору нужны столь солидные деньги, я не мог.

- Как патриот и православный человек, я, безусловно, не смог отказать в помощи соотечественнику. Я предложил ему сто долларов, - Конюшков посмотрел на меня, ожидая, кажется, одобрения. Я послушно кивнул. - Но, представьте себе, он отказался. И даже почти нагрубил.

Видно было, что господин Конюшков колеблется, стоит ли продолжать дальше. Спустя минуту, понизив голос, он произнес:

- Вы знаете, он даже угрожал. Твердил, что если я не дам денег, на мою совесть ляжет смертный грех.

- Ну, наверное, он имел в виду грех перед российской наукой, - пошутил я неловко.

- Нет, он явно намекал на убийство.

- Я не думаю, что это так…

- В общем, мой друг, я считаю своим долгом предупредить вас. Я заметил, ваша сестра близко сошлась с моими дочерьми. Нам плыть еще трое суток, и мы должны держаться вместе. Присмотрите, пожалуйста, за ним.

Пообещав быть бдительным, я покинул господина Конюшкова и пошел к себе. У моей двери стоял посыльный с запиской от Стычкина, поручика Стычкина, так, по крайней мере, он подписался. Я спустился на палубу B, в курительный салон второго класса. Большая полутемная зала была почти пуста, только несколько американцев в пятне зеленого абажура дымили сигарами и потягивали запрещенный у них на родине виски. Вдруг из-за угла как черт из табакерки выпрыгнул Стычкин, и, потянув за локоть, буквально силой усадил рядом с собой. Он был немного пьян.

- Макаров, у меня к вам важное дело.

Это было неожиданно. Несколько незначащих фраз в курительной комнате и пара бокалов коньяка в баре составляли все наше знакомство. И оно никак не предполагало столь короткого обращения.

- Вы знакомы с доктором Смородинным?

- Да, а вы тоже? – удивился я.

- Еще с материка. Вместе коротали ночь в портовом кабаке перед отплытием. Вы знаете, чем он занимается?

- Он врач.

- Нет, я говорю про его пунктик с прыжками во времени?

- Он что-то рассказывал о профессоре Самородникове.

- Да-да, именно. А теперь я должен взять с вас слово, что все, что скажу вам дальше, останется между нами двоими.

- Если только вы не собираетесь признаться мне в убийстве или чем-то подобном.

- Успокойтесь, этого вы от меня не услышите, на вас рясы нет, - Стычкин как-то нехорошо засмеялся. - Доктор предложил мне эксперимент.

- Что это значит?

- Это значит фюить, – Стычкин щелкнул пальцами, - и 1918 год лишится своего современника.

- И куда же этот современник денется? В прошлое или будущее?

- Вот. Это самое слабое место в расчетах доктора, он сам не знает – куда я упаду. Там что-то связано со скоростью вращения Земли и пульсацией магнитных полей, не помню... Он гарантирует только, что меня будут разделять с настоящим почти 90 лет.

- И что же?

- Я решил, что меня устраивают обе даты. Согласитесь, 1828 год, не самое плохое время. Подпишусь в русско-турецкую кампанию или …

- И на 2008 у вас тоже имеются планы?

- С этим сложнее. Покров неизвестности. Но тут как в рулетке, - подытожил Стычкин. - Хотя, если честно, Макаров, мне почему-то кажется, что хуже, чем сейчас, точно не будет.

- А вы подумали о месте? Где вы окажетесь?

- Доктор говорит, что как раз этим он управлять способен. Я даже могу выбирать. Ассортимент, правда, этих точек «тэта» невелик: Тибет, Антиподия, Атлантический океан – мы туда как раз войдем через несколько часов. И, не смейтесь, Калужская губерния.

- И что вы выбрали?

- Пока Калужскую губернию. Но вот взял в библиотеке книженцию, знакомлюсь с ландшафтом Австралии, - Стычкин вытянул из-под стола толстый том Британики и засмеялся. – Вы, кстати, не знаете приличного питейного заведения на пересечении 125 меридиана и тропика Козерога?

- Увы. А почему, поручик, вам все же не остаться? Времена меняются…

- Ах, Макаров, перестаньте. Я думаю, вы бы сами, если б не сковывающие вашу свободу обстоятельства, пустились в эту авантюру. Конечно, это не дешево - пять тысяч фунтов, но оно того стоит.

Меня немного удивило, что у поручика, пересекающего океан по самому дешевому классу имелись такие сбережения. Но после всего случившегося это было самое малое, чему бы следовало удивляться.

- Стычкин, а почему вы верите, что это чудо вообще возможно?

- Я не верю, я знаю это. Наверняка.

- Откуда же?

- Макаров, вы видели на лице доктора шрам? - Стычкин понизил голос. Я кивнул. – Так вот, я знаю, кто и при каких обстоятельствах нанес доктору это увечье.

- А каким образом это доказывает…

- Слушайте. Года два назад в нашем полку появился капитан Гореватых. Он много повидал и был, как рождественский гусь яблоками, нашпигован всяческими историями. Веры ему среди наших было мало, но меня он веселил. Среди прочих небылиц, рассказывал он и про доктора Смородина. Да-да, не про мифического профессора Самородникова, а про нашего с вами общего знакомого. Так вот, Гореватых утверждал, что побывал с его помощью в прошлом. Дело было так: их полк, где они оба служили, был расквартирован в Замойске, этаком дохлом городшке в Калужской губернии. Не знаю, на какой почве, но они сблизились. И в один прекрасный день Смородин ему рассказал о возможности перепрыгнуть в другое время. Гореватых, авантюрист по складу натуры, семьи не имел и, в общем-то, настоящим дорожил мало. Они ударили по рукам. Смородин, кончено, взял с него денег, кажется, рублей двести - все, что у капитана было припасено - и повез загород в лес, в маленькую сторожку. Там нацепил на него какие-то металлические прищепки и поставил укол. Гореватых потерял сознание и через какое-то время очнулся в версте от сторожки, простите, мордой в муравьиной куче. Что с ним происходило, Гореватых не помнил. Но обратную дорогу и сторожку нашел, а в ней доктора, собирающего свой саквояж. Тот, конечно, удивился, начал извиняться, то да се, ошибка в расчетах, непредвиденные обстоятельства. Гореватых, вышелушивая муравьев из-под воротничка, потребовал, естественно, деньги назад, но доктор отказал, сославшись на то, что потратился на приборы и химическое вещество. В общем, завязалась потасовка, и в итоге капитан выхватывает саблю и как скальпелем ставит метку на лице доктора. Точно такую, как мы можем видеть на лице нашего Смородина... Как только доктор начал про игры со временем рассказывать, я эту историю сразу и вспомнил.

- Стычкин, все это любопытно. Но я не вижу ни одного доказательства. Скорее, наоборот…

- Не торопитесь, Макаров. Сейчас будет самое интересное. Гореватых возвращается в город, поднимается к себе на второй этаж, входит, злой и уставший, в свою комнату, отстегивает саблю, раздевается, в сердцах кидает на стул китель. И что вы думаете, выпадает из-под подкладки? - Стычкин откинулся на спинку дивана. - Тридцать золотых наполеондоров и брегет. С эмалью и дарственной надписью «Дорогому Луи от любящего сердца». Все это было завернуто в какую-то французскую газетенку, датированную июлем 1812 года. Часы и один наполеондор я сам видел, клянусь честью.

Поручик посмотрел на меня, оценивая впечатление, которое произвел его рассказ. Я молчал.

- То, что это подстроил доктор, исключено. Ему не было никакого резону подсовывать капитану доказательства ценностью, превышающей саму цену билета. А потом, спустя пару недель к Гореватых потихоньку начала возвращаться память, но не полностью, а такими яркими обрывками. В общем, скоро капитан окончательно поверил, что побывал в 1812 году и лишил какую-то наполеоновскую тыловую крысу имущества. Гореватых даже решил извиниться перед доктором. Приехал к нему на квартиру, но выяснилось, что тот уволился и отбыл из расположения полка в неизвестном направлении. Каково?

- Ну, что же, рад за вашего капитана. Только одно мне не понятно, чего вы хотите от меня? Денег?

- Ха, деньги - ерунда. Я прошу вас, Макаров, стать моим секундантом.

***

Ужасные последствия эксперимента, в который я ввязался, согласившись помочь Стычкину, я осознал позже. Теперь же мною двигало лишь природное любопытство и азарт репортера, который я приобрел, сотрудничая с московскими газетами. Спустя час после этого разговора ко мне зашел Смородин и посвятил в подробности грядущего эксперимента, процедура которого показалась мне довольно громоздкой. По его замыслу у Стычкина имелось право испытать то самое новое время, в котором ему предстояло остаться. «Это мое кредо, - сказал Смородин не без гордости. – Второй шанс не дает даже Господь».

- У поручика будет две ампулы и шприц. После первой инъекции он покинет настоящее и проживет там, - Смородин сделал неопределенный жест рукой, - около трех суток. Несмотря на то, что здесь пройдет не более часа. Когда действие первой ампулы закончится, поручик вернется и уже решит свою судьбу окончательно. Если его все устроит, он подпишет договор по форме «А», введет себе вторую ампулу и исчезнет с нашей карты уже навсегда.

- А если передумает? – спросил я, заворожено следя за шагающим по каюте Смородиным.

- Не думаю. Но даже если это случится, то, поставив свою подпись в договоре по форме «В», напишет для меня подробный отчет о путешествии, - засмеялся Смородин. Потом, будто спохватившись, остановился и сердито посмотрел на меня. - Но деньги вы передадите мне в любом случае.

Я это знал.

Стычкин явился ко мне в половине первого ночи, на удивление трезвый и спокойный.

- Пересчитывать не надо. Ровно пять тысяч в английских ценных бумагах на предъявителя, - сказал поручик, положив бумажный сверток на буфет, и направился обратно к двери. Потом оглянулся. – Выпил бы с вами на прощанье, Макаров, да некогда. Доктор торопит – пароход набрал скорость. Будьте у меня в два часа.

Как и обещал поручику, в условленное время я спустился вниз. Дверь каюты я отпер вторым ключом, который оставил мне поручик. В маленькой, без иллюминатора, комнатке, где Стычкин размещался один, было пусто. Я огляделся, возле кровати на столике лежали шприц, пара пузырьков и странного вида сверток. Он был из ярко желтой прорезиненной ткани, и весь исписан не известными мне, кажется, русскими словами. На нем - придавленный лупой, клочок бумаги - обещанная записка для меня. «Макаров, если вы это читаете и не видите моего трупа, значит, все получилось. Ваша миссия закончена. Благодарю вас. Передайте доктору деньги и листы договора (старый крючкотвор!) В свертке найдете сувенир для себя. Не поминайте лихом. P.S. Там, увы, не рай, но выбора у меня уже нет».

***

Ужасную ночь, оставшуюся мне после того, как я отдал доктору то, что просил в записке поручик, я не забуду никогда. К утру я, наконец, смог заснуть. Мой короткий сон оборвал настойчивый стук. Накинув халат, я открыл дверь каюты и увидел красное взволнованное лицо Конюшкова.

- Доброе утро, господин Макаров. Случилось кое-что неприятное. Я жду вас в библиотеке на главной палубе.

К нашему с сестрой приходу в библиотеке собрались почти все русские пассажиры парохода: семья Конюшковых, инженер-путеец с женой, коротко стриженая женщина с младенцем и доктор Смородин. Он сидел в дальнем кресле, между окном и шкафом с подборкой книг по истории средних веков. Вид у него был встревоженный - глаз дергался, а его пальцы нервно перебирали желтые страницы какой-то книги, лежащей на коленях. Из соотечественников не было только Стычкина и баронессы с горничной. Таня заняла свободное место рядом с сестрами Конюшковыми, я сел на стул неподалеку от инженера. Он тут же придвинулся ко мне и прошептал: «Вы слышали, собачки вылизали всю кровь с трупа?»

Господин Конюшков встал и оглядел присутствующих.

- Нет только господина Стычкина, я вижу. Стюард сообщил, что каюта пуста. Что ж, не будем его ждать. Полтора часа назад капитан Дюваль сообщил мне о смерти баронессы Эмилии фон Асмус. Она была убита. Вместе с ней убита ее горничная Зинаида Каплан.

Судя по реакции собравшихся, новостью это не было.

- Я избавлю наших дам от шокирующих подробностей. Скажу лишь, что, судя по беспорядку, который уполномоченные лица капитана застали в люксе баронессы, речь идет об убийстве с целью ограбления. Возможно, украдены деньги и драгоценности. Я должен взять на себя соответствующие формальности и позаботиться, так сказать, о теле и имуществе убиенной.

Господин Конюшков сделал паузу, налил себе воды, и продолжил.

- Пригласил же вас здесь собраться я по просьбе капитана, очень хорошо относящегося к России. И только с одной единственной целью. Эта ужасная трагедия произошла с нашей соотечественницей. И мы все на этом пароходе, находящимся, как вы знаете в юрисдикции французской республики, представляем Россию, нашу многострадальную родину. Через полчаса начнутся допросы, и я со своей стороны прошу вас всех, дамы и господа, с пониманием отнестись к этим вынужденным мерам. Это, так сказать, наш долг.

- Будут ли обыски? – спросил инженер.

- Не знаю, но нужно быть готовым и к этому. А теперь, дамы и господа, прошу всех разойтись по каютам и не покидать их до особого распоряжения.

Я знал, кто убил баронессу. Да чего уж там, с прошлой ночи я обладал такими знаниями, что мне хотелось застрелиться. Но уже не мог. Теперь мне требовалось только одно - повидать Смородина. Вопреки указанию не покидать каюту, доктор сидел в кафе на шлюпочной палубе, там, где мы с ним и познакомились несколько дней назад. Увидев меня, он немного удивился.

- А я думал, вы даете показания.

- Нет, я их не дам. Даже если бы и захотел, мне никто бы не поверил, вы прекрасно это понимаете. Кроме того, к вечеру все успокоится, пропавшего Стычкина объявят убийцей и всех это устроит. А послезавтра, вы, целый и невредимый, с крадеными деньгами сойдете в порту Нью-Йорка.

- В вас проснулся дар Кассандры? – доктор зло улыбнулся.

- Считайте, что так, – мне уже не хотелось казаться любезным.

- Чего же в таком случае вам от меня нужно?

Я ничего особенного не хотел, мне просто требовалось до конца отыграть свою роль в этой фантастической пьесе.

- Господин Смородин, вы же знали, каким образом Стычкин добудет для вас деньги.

- Конечно, - он ответил быстро и, как мне показалось, самодовольно. - И я, между прочим, пытался предупредить трагедию. Если бы не жадность этого надутого Конюшкова, все бы сложилось иначе.

- Все бы сложилось иначе, если бы вы отказались от эксперимента.

- У меня есть цель, молодой человек. Миссия, если хотите. И я ей следую, - доктор говорил громко, не обращая внимания на французов, потягивавших сидр за соседним столиком. - А потом, господин Макаров, не жалейте о случайных жертвах. Все они ложатся на священный алтарь науки. Кроме того, баронесса получила, что заслуживала. Я был у нее за час до рокового визита поручика. И дал ей, между прочим, выбор...

Я бежал, не в силах дальше выслушивать эту исповедь бога.

***

Через сорок часов мы с Таней сходили по трапу в порту Нью-Йорка. Суета и радостное возбуждение, царившие вокруг, действовали на меня угнетающе. Таня, наполненная радостным ожиданием встречи с отцом, не понимала моего настроения и немного дулась. Но я не смел предъявить ей причину, ту, что находилось в моем чемодане. Завернутый в странную желтую ткань злосчастный сувенир от Стычкина.

Это было дешевое издание, выпущенное в 2008 году неизвестным мне Санкт-Петербургским издательством - сборник фантастических рассказов в серии «Забытые имена». Книга содержала довольно корявое предисловие и биографию автора – русского эмигранта и, в общем-то, посредственного писателя. Он скончался в 1963 году на руках сестры милосердия Бостонского хосписа. На ярко красной обложке было выдавлено его имя. Увы, мое имя.

Оксана Царевская родилась в 1970 году в Москве. По образованию социолог (когда-то) и экономист (сейчас). Несколько лет занималась журналистикой, несколько месяцев служила в театре. Сейчас работает в инвестиционной компании. Рассказы пишет давно, хотя имеет всего три журнальные публикации: «Шелковая юбочка в ужасных розочках» (журнал Cosmopolitan, Москва, 2002), «Осколки» (журнал Golden Key, Пермь, 2007), «Митин список» (журнал «Свой», Москва, 2009).

Вернуться назад

Архив проектов

 

вернуться


Карта сайта | Контактная информация | Условия перепечатки | Условия размещения рекламы

«Сайт журнала «Знание-сила»» Свидетельство о регистрации электронного СМИ ЭЛ №ФС77-38764 от 29.01.2010 г. выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)
© АНО «Редакция журнала «Знание-сила» 2012 год

По техническим вопросам функционирования сайта обращайтесь к администратору

При поддержке медицинского портала ОкейДок


Rambler's Top100
av-source