Знание-сила

Знание-сила научно-популярный журнал

Вход Вход
iiene     
Он-лайн ТВ Знание - Сила РФ Проекты Фотогалереи Лекторий ЗС

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Горячая новость:
Закрытие раздела "Электронный архив журнала" с 1 июля 2017 г.
 

 





СВЕЖИЙ НОМЕР

Главная тема:

Градус страстей


Органические молекулы в космосе
 
 
  Проекты  
«Проекты ЗС» - это своего рода исследования, которые предпринимает журнал в отношении комплексов проблем, связанных с развитием науки, культуры и общества. Для рассмотрения этих проблем мы привлекаем специалистов из разных областей науки, философов, журналистов. Каждый проект – это их заочный диалог. Здесь мы выкладываем связанные с этим материалы: статьи, интервью, дискуссии.
Куст

Олег Рудковский

Куст рос на этом месте и год назад, и в 1917 году. Наверное, нет в истории человечества эпохи, которая могла бы соперничать вечностью с кустом. Меняется мир, меняются люди. Даже время меняется: то оно как карусель, а то словно медлительная гусеница, задумавшая путешествие на соседнюю ветку. Вот и деревенька, что в начале века стояла меньше чем в километре от куста: всего за несколько лет она успела разрастись, окрепнуть, даже возмужать. Выросли новые дома, а очень скоро — и колхозы. А невысокое растение продолжало занимать облюбованное им местечко, и никакие перемены не касались его тщедушных листиков и слабосильных стебельков. Зимой, когда пожелтевшие нивы к югу от деревеньки заполнялись снежными хлопьями, куст продолжал топорщиться из снега, высовывая голые ветви, моля о потерянном тепле зачахшее, мутное солнце. Но при ближайшем рассмотрении вдруг возникали ненормальные ассоциации: без труда верилось, что смена времен года не оставляет ни видимых, ни даже невидимых следов на странном, безвестном кусте. И даже сбрасывание в осенние месяцы всей зелени казалось само по себе неестественным. Будто бы живой организм, но бездушный.

В середине двадцатых деревня уже вплотную подбиралась к месту, крещеному самобытностью куста. Считалось, что коренных башкир проживало здесь около 20% от всех жителей деревни, однако их могло быть и меньше, ведь по скорой нужде и вполуха велась перепись населения в 17-м. В 1927 году человек по имени Бурангулов Минигали Хабибулович затеял постройку дома метрах в сорока от куста. Ориентируясь, впрочем, не на само растение, до которого Минигали Хабибуловичу дела не было, а на нэпмановские щедроты, дающие право любому сельчанину на личное имущество. Срыть путающийся под ногами холмик для человека сельской выучки не представляло трудностей. Пока везде гремели пролетарские лозунги, а люди никак не могли нарадоваться на вырванную клещами революции свободу, Минигали Хабибулович лил пот в три ручья, усердно трудясь над возведением дома. Уже через год все большое семейство Бурангулова въехало в добротное жилище.

Новоселье справляли всей деревней. Люди искренне поздравляли соседа с новым домом, хотя при этом не упустили возможности посудачить о хмуром виде и странной немногословности хозяина. Казалось бы, счастливый и жизнерадостный, Минигали не проявлял должного радушия, и это выглядело не совсем обычным, ведь ничего подобного раньше за ним не замечалось. Впрочем, умонастроение Минигали Хабибуловича все-таки объяснилось, когда стало несомненным, что все обещания большевиков на деле выдумка и бред сивой кобылицы. Короткий месяц отделял Бурангулова от того момента, когда деревня наводнится шпиками-обличителями, выявляющими заевшихся кулаков. Нет ничего удивительного, что Минигали предвидел будущие беды.

Отгуляли; а спустя две недели хозяин дома вышел во двор, взял в руки лопату, неспешно зашел жене со спины и со всего размаха обрушил лезвие на затылок женщине. Товарищ Бурангулова рухнула бездыханной, не успев издать ни звука. После этого, по совсем непонятным причинам, Минигали бросил лопату на траву, схватил топор и вернулся в дом. Он вырезал всех: собственных детей, родителей, тещу с тестем. Затем Минигали Хабибулович неспешно прошел в сарай, где без долгих приготовлений и повесился.

Все. Конец истории.

Куст занимал свое прежнее место. Дом Бурангулова нарекли проклятым и старались не приближаться к нему без надобности. Не удалось найти никаких причин, по которым могло бы стать яснее, почему Минигали Бурангулов вдруг в один прекрасный день стал убийцей и порубил всю свою семью. Время прошло, захолустье того уголка стало людям привычным, и, само собой разумеется, что дальше, к западу, деревня уже не росла. Куст продолжал меняться, а точнее, он не менялся вовсе — мир искажался вокруг него. Он лишь сбрасывал осенью листья, запасался терпением, дабы пережить нашествие демонов-вьюг, суровых, трескучих ухарей-морозов, а по весне вновь облачался в цветущий веселый наряд.

Весной 1935-го возле Проклятого Дома объявились пришлые люди. Напуская на себя таинственность, неизвестные гости ни с кем не вступали в разговоры из жителей деревни, и уже это порождало тьму домыслов и разнотолков. К тому же, как выяснилось вскоре, чужаки затеяли внутри дома какие-то работы, назначение которых никто не мог понять. Вспомнили позабытую тропку, что пролегала рядом с домом и выводила в поле: жители деревеньки отчаянно пробирались мимо дома Бурангулова, при этом глаза их неотрывно зарились вправо, даже наводя на мысль о страшной эпидемии косоглазия, охватившей повально все население. На самом же деле это было обычное провинциальное любопытство, хотя по утрам интерес людей задыхался на корню. Дом производил впечатление, уже успевшее стать его изнанкой и лицом: мертвый. Мрачная, злонасупившаяся крыша и наглухо закрытые ставни, казалось, только и ждут того момента, когда последний человек окажется в поле, подальше отсюда. Ни движения там, ни звука, точно мираж пронесся над селищем, но только люди твердо знали: те, кто пришел в их места нежданно-негаданно, сейчас там, внутри. И никакая тишина не введет в обман.

И ближе к полудню — впрямь! — образ переворачивался. Вот уже дотошный, беспрестанный стук доносится из недр дома, словно было то монотонное забивание гвоздей всюду, куда только глаз прикажет гвоздить. Стук казался тем более странным, что окутывала его молчаливая неизвестность, загадочность и даже некое таинство. Ходило много слухов, и по большей части — надуманных. Ведь думать всегда безопаснее. Так или иначе, интерес к неизведанному не угасал, а только подогревался. Деревенские мальчишки ватагами сновали окрест дома, время от времени пробуя бревенчатые стены земляным камнем. Ну, рядом-то с обычным жильем так не разгуляешься: взбешенный хозяин может и пальнуть чего доброго, а уж отборнейшей матершиной проберет до самых пяток. Здесь же такого не происходило. Если кто-то внутри и нервничал, то не подавал виду, и такая обособленность пуще прежнего накаляла страсти.

Развязка наступила угрожающим образом. В один из поздних вечеров, когда остатки ужина стыли в казанах, а на улице ни души, даже влюбленные парочки разбрелись по домам, и лишь собаки ворчливо брехали, мусоля многодневной давности кости, по деревне пронесся оглушительный грохот. Как будто бы еще мираж, если бы не такая реальная, впечатляющая подробность. Охваченные смутным беспокойством, сельчане выглядывали из окон домов, силясь распознать в сумерках причину столь странных и даже страшных звуков, вызывающих тревожный звон стекол, что могло оказаться и ревом машин, и началом новой гражданской войны. Кто-то оказался удачливее прочих — в основном те, чьи дома располагались в близости с Проклятым Домом. От них новость и разошлась по всей деревне с такой быстротой, как если бы в каждом доме имелся свой гонец.

Итак, выпало добро, и это действительно оказались машины, а не налет анархистов. Три автомобиля с плотно закрытыми окнами и даже как будто со шторами внутри пересекли всю деревню из одного конца в другой. Они были черные, как сама ночь, и даже более того — глубоко чернильные механизмы, исторгающие трубный рев. Путь их лежал к тому дому, который и во времена более тяжкие бередил некоторые умы. Из машин вылезли люди: одинаковые, как солдаты, только что не в военной форме, а в таких же чернильно-черных одеждах и по большей части в шляпах. Они суетились, как суки в период течки, и можно было заметить, что все они топчутся вокруг центровой фигуры, тоже выползшей из машины. Группа загадочных пришельцев так быстро исчезла в доме, что ничего более разглядеть не удалось. Свет внутри не зажигали, шум быстро стих; оставалось сплошь непонятным, с какими намерениями «черные вороны» слетелись к Проклятому Дому накануне ночи.

Ничто не изменилось с тех пор, разве что две вещи. Первое: время от времени, как по отработанному шаблону, деревню пересекали знакомые машины, непременно скрытые сумерками, и останавливались рядом с жилищем Бурангулова. Только теперь его уже не связывали с именем Минигали, перестал он слыть даже Проклятым,— он стал дачей. Просто Дачей, без всяких приставок и жутких добавлений.

И второе: любые разговоры, вьющиеся вокруг загадки старого дома, смолкли. Так, словно явился некто со стороны и выплеснул из стакана всю эту бурю раз и навсегда.

Персона, обосновавшаяся в доме, хранила инкогнито. Непонятные, но не становящиеся от этого бессмысленными, причины влекли человека-загадку из города в дом, и пусть бы иные божились, что не важный партработник скрывается за этими стенами. Люди-то знали правду. Словом да делом, загадка осталась, лишь только сменив интригующий камзол на тоталитарные латы. И то правда, что люди толком не знали, где в данный миг сидит хозяин дома: опустошенное подворье и отсутствие машин никак не вселяло уверенности, что дом пустует. Сельчане с великой радостью вернулись к обходному пути в поле, ведь неприятно и мерзко, проходя мимо мрачного дома, ощущать на затылке огневой, всепожирающий взгляд. Уж не сам ли товарищ Быкин, секретарь обкома, родилось благоговейно предположение, словно всплеск неосторожной лягушки, нарушившей гладь омута молчания. Благодать снизошла на беднягу Паномаря, Сергея Иваныча, тракториста, умудрившегося выпустить на волю свой глупый язык, после чего тракторист улетел в тартарары, правда, без трактора, а на его место заступил более серьезный работник.

Подозрительные люди, приехавшие раньше хозяина для перестроечных работ внутри дома, весьма скоро дали о себе знать. Это были угрюмые, землистые личности, больше всего походящие на подземных рабов, и появлялись они в деревне в разное время и внезапно. Покупали мясо, молоко — все то, что естся и пьется. В беседы не вступали. Впрочем, никто их и не провоцировал. Как только мрачные типы убирались назад в свое темное логово, жители деревушки облегченно переводили дух.

Так, быть может, все бы и тянулось — темное, неразгаданное, зловещее подозрение, — аж до самого 41-го. Но вдруг, немногим больше года спустя, произошло куда более странное приключение.

Жила-была в деревне старая бабка. Звали ее не совсем по-человечьи — Мяскяй. Что в переводе с башкирского значит «Ведьма-Людоедка». Из рода казахов, старая ведьма вовсе не считалась коренным жителем уральского края, но прозвищу не противилась и настоящее имя напоминать не спешила. Стало быть, по душе ей пришелся местный фольклор — все-таки не сыскать политически безвреднее карги, чем баба-яга. Людская молва ей приписывала заговоры — на урожай или наоборот, — а потому каждый в деревне считал за несчастье прейти ей дорогу.

В одну из ночей дверь хижины бабки Мяскяй сотряслась от ударов. То был уверенный стук, от такого не отмахнуться задаром. Старая женщина, уже почивавшая на печи, нехотя сползла с нагретой лежанки и поплелась открывать.

Силуэт «землистого» человека высветился на пороге дома, и ночью он больше всего напоминал призрак или пещерное существо, истомившееся по свету и крови. Гость без церемоний ввалился в дом, не дождавшись надлежащего приглашения. А бабка Мяскяй подумала о том, что этого человека не запугать никакими приворотами и мяскяйями. Гость сказал всего несколько слов, после чего он исчез, так же внезапно и чуждо, как и нагрянул. Однако перед уходом он заручился согласием бабки Мяскяй, сказать точнее, проявил особую напористость. И так уж не хотелось пожилой женщине связывать себя услугами с тем, кому требовалась ее помощь, но перечить она не стала, даже слово протеста приберегла на ум. Когда в дом приходят такие вот гости, становится не до кривляний.

Девчушка Настена была из числа тех тихонь и скромняг, что скрывают за невинными личиками бурный вулкан любознательности. Семилетнюю сиротку пригрела Мяскяй в своем доме больше трех лет назад. Смолоду девочка тесно соприкасалась с ритуальными заклинаниями хозяйки-колдуньи. Бытовало суждение, что отнюдь не бескорыстием проникнуто милосердие бабки Мяскяй, и уж точно не жалость пробудила в ее мутной душе желание удочерить сироту. Но — наследие. Не скупясь на вопросы, Настена не могла не заметить, как в эти минуты довольно кряхтит ее приемная мать. В вопросах ученица-колдунья касалась и загадки исчезновения из деревни юных девушек: их сгинуло трое за минувший год. Мяскяй отвечала, но путано, сложно, на самом деле она полагала, что эту правду Настеньке рановато еще пока знать. Она и сама-то, грешная и убогая, не стремилась к ней приблизиться меньше чем на версту.

Девчушка Настена стала единственным и тайным свидетелем разговора, произошедшего в доме Мяскяй назавтра после прихода «землистого» порученца. Крепко-накрепко было велено ей сидеть себе тихо в укромном местечке и не высовываться, даже если надвинется страх и замутит глаза тенью. Поначалу старуха Мяскяй подумывала отправить девчушку к соседям в злосчастную ночь, но потом решила, что пусть ей уготована погибель, Настена будет знать, как именно это случится.

И вот на дворе стемнело, и самые поздние жители деревушки заснули в кроватях, и легкий, испуганный скрип торопливой возни под одеялом затих,— вновь к порогу старухи подступили черные тени. Ловцы человеков со знанием дела перевернули всю хату; их волчьи, землистые ноздри чуяли каждый запах, но колдовской знак лежал на убежище перепуганной сиротки Настены; и просмотрели ее. Вдруг все как один выметнулись из дома, потому что подоспел черед главного, и тут уже не должно было оставаться посторонних.

Бабка Мяскяй стояла посреди едва освещенной комнаты и спокойно разглядывала нового гостя, теперешнего хозяина Проклятого Дома. Он был невысоким и плотным человеком в пенсне и с непроницаемым взглядом, от которого не жди хорошего. Лицо гораздо живее, чем у бледных прислужников, разве что глаза чуточку шальные. Ну, быть может, то от испуга. Старуха предложила человеку сесть, и сама уселась поодаль.

Настена слышала не очень четко, но достаточно и для семилетней девчушки, собирающей картины по отдельным кусочкам. Для поддержания страха, наверное, гость, прежде всяких других вопросов, задал один, не подслушивают ли их, и сердечко девчушки стремительно заколотилось: сейчас ее схватят и сварят заживо! Но бабка Мяскяй проронила «а то!», не моргнув даже глазом, а человек этот был слишком напуган, чтобы заподозрить какой-то подвох.

Он что-то добавил о помощи, и Настя вмиг представила его строгий взгляд, но ответом ему было лишь кряхтение осмотрительной и мудрой бабки Мяскяй. Гость снова заговорил: весь месяц провел он в муках, ночные кошмары вконец его одолели, а ведь раньше такого не замечалось, и вот незадача! Он выразил мысль о порче, надеясь на трезвый ответ, но бабка сказала «Кхм», и воцарилось молчание. Настена добавила к невнятному отклику Мяскяй какой-нибудь жест — кивок или еще что, — и теперь они, наверное, смотрят друг на друга, как два врага. Ночной визитер задал вопрос, очень тихо, — тот словно прошелестел по полу и не достиг ушей девочки. Но вот слова хозяйки прозвучали отчетливо. НЕХОРОШИЙ, ЧЕРНЫЙ ДОМ. Голос мужчины напрягся, он спросил, что это значит. УБИЙСТВО, изрекла Мяскяй. УБИЙСТВО ДО СИХ ПОР В ВОЗДУХЕ. Малютка Настена уже сотрясалась всем телом.

Что же делать, тихо спросил гость. Девчушка вновь услышала кряхтение и скрип натруженного стула, на котором сидела старуха Мяскяй. Она что-то прошамкала нечленораздельно, и Настена ничего не разобрала, но гость-то понял. Сон, проговорил он таким тоном, как говорят о чем-то неприятном и пугающем. Сон

Дальше Настя ничего не могла услышать, как ни старалась, потому что говорил посетитель тихо, и часто останавливался, чтобы глотнуть воздуху. Девочке удалось разобрать лишь несколько слов. Стрекозы…Огромные, как корабли…Большая площадка… Туннель… Что-то тянет под землю… Каждую ночь…

Потом очень долго молчали, и в этой притаившейся тишине сердце Настены отыскало покой. Потому что не было дела этому человеку ни до нее, ни до ее мачехи — он гиб, и испуган весьма! Прозвучал одинокий вопрос. Снова голос бабки зазвенел на всю комнату, и только сейчас девчушка задумалась, что это может быть подстроено специально для нее. ЗЛЫЕ ДУХИ. ТАМ, ГДЕ УБИЙСТВО, ДУХИ ЖИВУТ МНОГО ЛЕТ. НУЖНО ДРЕВНЕЕ ЗАКЛИНАНИЕ, ЧТОБЫ ИЗГНАТЬ ИХ ИЗ ДОМА.

Ее обязали подписать бумагу, запрещающую болтать о том, что встретилось ей в Проклятом Доме, и о своем участии в деле, связанном с его темным хозяином. Напрасно Настена осаждала старуху с вопросами — рот колдуньи был скован тайной. В деревне и не прознали даже, что Мяскяй довелось проникнуть в самое сердце Проклятого Дома, и это избавило ее от расспросов людей, для которых любопытство превыше жизни. А вот поведать она могла многое. И куда на самом деле подевалась Любка Митрофанова, вторая дочь Степана Митрофанова, однажды вечером просто исчезнувшая бесследно и не найденная доныне.

Теперь на бабку Мяскяй свалилась забота труднее, чем тяжесть тайны. Никаких демонов в доме не оказалось, как и предполагала колдунья, а весь ритуал изгнания был напоказ, только чтобы умерить беспокойство хозяина и запутать «землистых». Этот странный рассказ… Да, Мяскяй знала, что же такое близится к хозяину дома, что нависает над ним. Но не хватало старухе умения постигнуть эту страшную силу. Теперь, если сны начнут повторяться, за ее жизнь не дадут и понюшки табаку. Старуха накрепко запомнила безумный, затравленный взгляд Любки, которую в первую минуту она даже не признала, переступив порог дома. Что могут сделать с ней, когда раскроется обман?

Но все вдруг переменилось. Мир не стоит на месте. Все в нем меняется, — быстро ли, медленно,— неважно. Одной ненастной ночью жителей деревни разбудил громкий шум. Спросонок люди приняли его за все тот же рев автомобилей, и потребовалась целая минута, чтобы понять всю непохожесть новых звуков.

Мало сказать звуков — это были человеческие крики. И Господи — снова пистолетные выстрелы, как тогда, в семнадцатом! Они раздавались со стороны Проклятого Дома, и люди поначалу подумали, что его обитатели в один момент сошли с ума и стали убивать друг друга. В глубочайшем ужасе сельчане замерли в комнатах, в прихожих, на полу и кроватях, отчаянно молясь и прислушиваясь к звукам, что доносил до них западный ветер. И чудилось, будто кто-то кричит в той стороне — жуткий, протяжный и мучительный крик, вызывающий содрогание. Быть может, то был ветер, что свистел за окнами в непогоду? Да только вряд ли. Слишком этот крик напоминал человеческий, разве что это был человек, потерявший разницу между жизнью и смертью.

Быстро все стихло. Шума моторов машин глупо было ждать, но он таки прозвучал! Уцелевшие (или вовсе посторонние товарищи) прогрохотали через всю деревню, а потом все окончательно смолкло.

Остаток ночи прошел без сна. Тела людей сотрясали предчувствия; прощались друг с другом мужчины, женщины и дети, — то была ночь, когда уже ни для кого не наступает завтра.

Но ничего не произошло. Ни на следующий день, ни в один из других дней. Вновь потянулось существование, не признающееся унылым благодаря красным флагам и вдохновляющим гимнам. Только через неделю самые отчаянные смельчаки отважились на вылазку к Проклятому Дому Бурангулова. И что же они увидели? Все ту же картину: глухая заброшенность, безлюдный двор, немые окна. Даже самый недалекий человек теперь понимал, что нет живой души за этими стенами, и не скоро еще рядом с домом зазвучит веселый говор.

С той поры старухе Мяскяй можно было не опасаться за свою жизнь.

Куст рос… Не в прямом смысле, конечно: он не рос, как растут все другие кусты — кто вверх, кто вширь. Он рос в том смысле, что просто торчал из земли. Никто из людей не знал про куст. Но найдись такой человек, кто набрел бы вдруг на растение, и пусть бы он обладал еще каплей фантазии,— потрясение перед лицом новых форм переполнило бы его бедную душу. Куст не менялся. Менялись его формы. То он казался чучелом, воткнутым предусмотрительным огородником в землю. Но шаг правее — и зверь, пробирающийся на задних лапах, леденит сердце ужасом. Он сам Великий Тираннозавр, царь ископаемых животных, но дунет ветерок, и зверь оплавится, став скользким, уродливым. Он видит вас, и он уже знает, что победил…

Летом 1946 года над Башкирией разлилась Великая Засуха. Почти десять лет пройдет еще, прежде чем сельское хозяйство воспрянет былым духом, а пока послевоенная разруха, голод и нищета, очередное раскулачивание, а еще — Засуха распугали едва ли не всех сельчан, заставив каждого второго с удесятеренным упорством рваться в город. Туда, где заводы, где магазины, — туда, где цивилизованный мир. Очень мало осталось людей, преданных унылому и как бы одряхлевшему колхозу; сгинула и старуха Мяскяй вместе с малолетней воспитанницей. После войны уже не нашлось бы человека, кто смог бы в точности повторить историю дома, построенного некогда Минигали Бурангуловым.

В конце сороковых один из последователей коллективного хозяйства — человек по имени Михал Михалыч Сибиряков — решил привести в порядок дом для личного проживания. Тем более что по наследству дом перешел в полную собственность колхоза, причем строго по закону (что бы вы ни подумали). И теперь уж вряд ли кто-то заявит на него право, даже если случится невероятное, и срубленное родовое древо Бурангулова вдруг обрастет молодыми побегами. Дом не пострадал за время войны. Фашистские бомбардировщики атаковали Москву и Киев, что им было до какой-то глухой деревеньки? Одно поразило Сибирякова внутри, когда он только-только приступал к очередному внутреннему ремонту: выведенный чем-то красным рисунок на полу спальни. Михал Михалычу не довелось поучаствовать в боях за родину, но свежо еще оставалось воспоминание о кровавой междоусобице после революции, поэтому он хорошо знал, как выглядит кровь, чтобы спутать ее с чем-то другим. Сам рисунок был жутким, дальше некуда. Круглое, надутое лицо с огромными выпученными глазами — демон, не иначе! Наверное, за бывшими жильцами дома водились какие-то грешки, предположил Михил Михилыч Сибиряков, тщательно затирая рисуночное послание.

Этой ночью Михал Михалычу приснился первый сон. Узкий подземный туннель уходит в невидимую глубину, теряясь во мраке; всюду пыль и песок, в волосах копошатся мелкие жучки, — он продирается вниз, туда, где нет света Божьего, в место, чуждое человеку, и ему уже не хочется лезть дальше, но что-то могучее подчиняет его себе, не оставляя никакой надежды…

Через год новый хозяин дома рыл ямы для столбов. Пришлось подумать о новом заборе, взамен почти сгнившего, изъеденного древоточцами, перекошенного старого. Михал Михалыч был занят делом уже четвертый час, когда что-то, чего он не замечал раньше, вдруг привлекло его внимание. Сибиряков вскинул голову, вздрогнул и непроизвольно отшатнулся.

Он сразу успокоился, так как понял ошибку. Нет, это не человек, подбирающийся со злым умыслом, — это всего-навсего дурацкий куст. Михал Михалыч зычно выругался, после чего озадаченно уставился на растение. Ну, точно! Если долго смотреть, растопыренные ветви и впрямь становятся руками, а верхушка напоминает малюсенькую башку. Чудеса! Клоун-урод, удравший из цирка. Хочет напасть на мирного труженика. Сибиряков отстегнул еще пару-тройку ругательств, уже доброжелательнее, после чего возобновил прерванное занятие.

Через минуту он с удивлением заметил, что работа застопорилась на одном месте и совсем не продвигается вперед. А причина самая простая: полное бездействие самого Михал Михалыча Сибирякова. Оказывается, он и не копал все это время — таращился на куст! Черт, и чего только не бывает! Ну, куст и куст, чего еще? Что ему сейчас следует сделать, так это взяться за лопату покрепче…

Еще через секунду Михал Михалыч медленно шел в сторону куста.

Он приблизился, обошел вокруг растения, осматривая его со всех сторон. Обычный куст, каких много. Дался он ему! Намереваясь ухватиться за ближайшую ветку, Михал Михалыч протянул руку. Ему оставалось сжать пальцы, чтобы убедиться, что куст — всего лишь куст, когда он внезапно одернул ладонь и непонятно почему подул на нее. Немного времени прошло в молчаливом удивлении. Чего он струсил? Что-то обрезало его, хотя крови не было… Товарищ Сибиряков институтов не кончал и книг прочитал в жизни мало, а потому его словарный запас отличался ветхой скудостью, и даже для себя самого он не смог объяснить причину испуга. Ну, ладно. Ему только и оставалось, что плюнуть с досады и вернуться в дом, где вздремнуть полчасика для восстановления сил.

Опять он стоит возле земляных лунок, сжимает в мозолистых руках рукоятку лопаты. Мокрый чернозем липнет к лезвию, превращая орудия труда в гигантскую булаву. Ветер свистит над головой и проносит запахи, но мимолетно, и нос не успевает их уловить. Ветер… Он сбивает с ног, конопатит лицо пылью, уводит лопату в сторону. Лезвие вонзается вовсе не в то место, куда нацеливается в начале разбега. Тянет нечто неведомое, неосознанное, тянет с такой силой, что ломается любое сопротивление…

Куст.

Михал Михалыч Сибиряков проснулся от собственного крика, который разлетелся на многие метры во все стороны, а также вверх и… вниз. Никого не оказалось поблизости, кто смог бы разоблачить скрытый ужас в этом сбивающем с ног крике, ведь Сибиряков жил один, и дом его торчал на отшибе, однако… кто знает… Порой мы не видим, что происходит рядом с нами, и чей взгляд изучает нас из скрытого убежища. Что-то стало с глазами Михал Михалыча, и покуда остатки сна туманили его разум, взгляд его отдавал опустошенностью. А чуть позже он увидел родные стены, но только не изнутри, как следовало ожидать, а снаружи. Он не лежал больше на своей старой скрипучей кровати. Он стоял лицом к дому, и в его правой руке, наподобие охотничьего ружья, была зажата лопата.

Подхватив свой инструмент, Михал Михалыч грузно затопал в сторону лунок.

Однако прошел мимо, даже не взглянув на них.

Его глаза, прикрытые мутной истерикой, смотрели на куст.

Не дойдя до растения, Михал Михалыч Сибиряков воткнул лопату в землю и плавно вдавил ногой лезвие целиком.

Стоял воскресный день, и все в деревне были заняты своими делами, а потому никто не приставал к Михал Михалычу с вопросом, чем же он таким занят. А что б он ответил? — вряд ли он сам это знал! Две капельки пустоты стояли в его зрачках, и его движения были движениями машины, не человека. Лопата легко вгрызалась в землю, пока шел слой мягкого чернозема, и очень редко лезвие скрежетало о встреченный в земле голыш. Вскоре земля кончилась, под ней проходил глиняный пласт, и копать стало значительно сложнее.

Но Михал Михалыч совсем позабыл об усталости: он монотонно продолжал копать, повторяя тот же путь, проложенный «землистыми» чужаками, когда из его дома доносился похожий однообразный стук. Однажды он сильно дернулся, а его нервы, если бы они были подкожными иглами, пронзили бы плоть. Где-то под землей раздавался тихий стон. Он был скорбным и в то же время злым — то был плач погребенного заживо ребенка, который проснулся в душном и темном гробу и понял, что брошен родными на произвол судьбы. Лицо Михал Михалыча покрылось яростной бледностью. Стон повторился, но уже немного левее того места, где усилиями Сибирякова образовалась основательная яма. Последовав за подземным путеводящим голосом, Михал Михалыч продолжил рытье.

Пот застил ему глаза, ноги дрожали от усталости, мышцы ходили валунами. Нажим, поддев, отвал. Нажим, поддев отвал. Михал Михалыч ничего не чувствовал. Тихий стон продолжал звучать в его голове душераздирающей песней смерти. Минул час, потом второй. Лезвие лопаты во что-то уперлось. Что-то жестче, чем глина, но не настолько, чтобы быть камнем или… крышкой гроба. В нужные минуты Михал Михалыч умел призвать аккуратность, что он и сделал сейчас, принявшись осторожно разгребать глину. Еще минута, и он наклонился. Неясный блеск на дне ямы. Сибиряков руками расчистил предмет. Какое-то время разглядывал его, стоя на солнцепеке и слегка наклонив голову, от чего пот со лба стекал по его правой щеке и заливал только один глаз. Потом выбрался из ямы и неторопливо зашагал к дому председателя.

Местных не подпускали. Из Уфы приехала специальная команда для продолжения раскопок, необъяснимо начатых хозяином дома, Михал Михалычем Сибиряковым. Эти, в противоположность некогда снующим здесь «землистым» людям, не отличались партийным молчанием, и за рюмку-другую водочки охотно шли навстречу беседе. Место раскопок обнесли заградительным забором, пришлепнув на ворота понятную для каждого табличку «Проход воспрещен». Но какие-то крохи информации все равно просачивались за его пределы каждодневно, ведь никакая строжайшая секретность, помимо положенного забора, на работы не налагалась.

То, что Михал Михалыч, потеряв всякое разумение, обнаружил на дне ямы, оказалось тем, что может вывести любого из задумчивости и заставить кинуться за помощью к товарищам. Белый череп и кучка костей — вот и объяснение странному плачу, тайным образом распознанному Михал Михалычем. Дальнейшие находки подтвердили догадку, что на этом месте, под толщей земли, пряталось непомеченное никакими знаками кладбище. А уж если говорить всю правду: замороченному кустом Михал Михалычу Сибирякову посчастливилось наткнуться невдалеке от выкопанных им лунок на тайное захоронение.

То оказалась свалка, прямо сказать, потому что скелеты валялись как попало: вперемешку кости с остатками былой одежды, наползающие друг на друга черепа, позвоночники, уложенные штабелями. Налицо свидетельство о страшной трагедии, и не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, какой. Захоронение начиналось как раз с того места, куда впервые воткнул лопату патриот Сибиряков, и тянулось аж до самого куста. Куст решили выкопать; однако когда кто-то попытался это сделать, обнаружилось, что это не так-то просто. Несносный корень уходил в землю, и имел длину большую, чем можно было предположить. Но лишнего времени на раздумья (с чего бы это?) уже не оставалось, а потому куст попросту спилили, хотя, собственно, можно было обойтись и без этого. Именно здесь работы заканчивались. Дальнейшие поиски ни к чему не привели, тем самым был положен конец раскопкам.

Те, кто занимался извлечением скелетов и погрузкой их на грузовики, не могли не заметить одинокого человека, праздно шатающегося вдоль ограждения. Напрасно рабочие насмехались над его забавным видом и поношенной одеждой. Насмешки прекратились, когда в странном человеке признали зачинателя раскопок. Работая близ собственного дома, меньше всего ожидаешь наткнуться на кладбище, а потому любые смешки по этому поводу — больше чем преступление.

Находка требовала разъяснений, и очень скоро они нашлись. Изучение останков возвратило исследователей к двадцатому году — временам гражданской войны. Трупы, которые с миром покоились под землей в течение тридцати лет, были когда-то теми самыми народоизбранными предводителями, строившими в республике Советскую власть. Захваченные в плен кровожадными белогвардейцами, они были выведены в поле, где и расстреляны без долгих разбирательств. С тем и зарыты, дабы земля хранила чудовищное злодеяние во веки веков.

По большому счету очень тяжело установить по клочкам сгнившей одежды, к какому именно отряду принадлежат убитые, только рассуждения по этому поводу грозили неприятными последствиями. К тому же, ведь «красные командиры» никого не убивали, убивали «белые», «красные» всего лишь строили новый мир.

Поступили предложения воздвигнуть на месте раскопок скромный памятник, отметив братскую могилу. Предложения не нашли должного отклика, к тому же колхоз вдруг заартачился: либо люди знали о давней трагедии и темнили, либо это произошло по каким-то другим причинам. Как бы то ни было, найденные останки погребли на местном кладбище, яму вновь забросали землей и глиной, оградительный забор сняли. Но кому-то, видимо, крепко запала в голову мысль о памятнике. Иначе как еще объяснить, что спиленный недавно куст оказался на прежнем месте и торчал, подобно чучелу, на вершине рыхлого надмогильного холмика.

Возле дома, некогда известного под репутацией Проклятого, стало тихо. Сменившая шум и говор, суету раскопок, тишина казалась еще более безмолвной и давящей, чем была на самом деле. Настоящий хозяин, неприкаянный и немного отрешенный после всего пережитого Михал Михалыч, остался наедине с собой. После того, как последняя машина уехала в сторону города, выпустив на прощание тучу выхлопных газов и увозя с собой рабочий инвентарь, Михал Михалыч вернулся в дом. Там он сел за стол, налил себе полный стакан водки, выпил, ничем не закусывая. Посидел немного, разглядывая пол подавленным взглядом, в котором не значилось ни одной свежей или разумной мысли. Потом выпил еще. Странные картины теснились в голове Сибирякова. Картины прошлого — войны и сражения, крики раненых и стоны отходящих в мир иной. Там, на поле, где сейчас выращивали пшеницу, и громадные комбайны каждую осень выезжали собирать урожай, — именно там проходили ожесточенные сечи карательных отрядов Екатерины и повстанцев Салавата Юлаева. Жалкая горстка костей, собранная за неделю — лишь малая толика тайн, сокрытых под землей, ожидающих своего часа.

Михал Михалыч Сибиряков вышел из-за стола и отправился туда, где велись раскопки.

Он не очень удивился, увидев куст на прежнем месте. Такие растения не исчезают просто так. Михал Михалыч оглядел куст — держался тот весьма прочно. Рука неуверенно потянулась к стеблям, чтобы прикоснуться к ним и погладить листья, но на полпути одернулась. Куст вновь обрел свои корни, это было несомненным. Постояв немного вблизи, Михал Михалыч опустился на землю, свернулся калачиком и заснул, укрытый неверной тенью властного над временем растения.

С той поры никто из жителей деревни не видел больше Михал Михалыча Сибирякова. Не видел ни живым, ни даже мертвым.

Еще четверть века пронеслась над деревней, люди рождались и умирали, восстановились колхозы, развязалась холодная война с западом, никак не сказывающаяся на местном населении. Росли города, заводы, страна добилась всего, к чему стремилась, и вот уже над миром нависла угроза, источаемая великой державой. И только куст оставался таким, как всегда. Все эти долгие и трудные годы были для него одним мгновением, и, вполне возможно, его мудрые листья не просто дрожали, когда налетал порыв внезапного ветра. То был тихий, неуловимый смех. Смех вечности над человеческой жизнью.

В 1976 году мальчик по имени Кирилка нашел настоящего друга. Его звали Рамиль, жил он за три дома от Кирилки и учился на класс старше. Разница в год была не помехой их мальчишеской дружбе, особенно в это лето — последнее спокойное лето в деревне.

В один из субботних дней, когда звонок в сельской школе уже давно отгремел, а все задания по хозяйству были перенесены на завтра (честно говоря, они и так никогда не кончались, эти задания, чтобы еще отказываться от возможности посвятить денек развлечениям и играм), Кирилка и его товарищ Рамиль отправились к своему заветному местечку. По смешному стечению обстоятельств (хватит зловещих эпитетов, мы же говорим о детях) место, приглянувшееся ребятам, находилось по соседству с пустовавшим домом, последний хозяин которого загадочным образом исчез. Но об этом мальчишкам ничего не было известно, да никто и не помнил уже в деревне человека, имя которого в пятидесятых связывалось людьми исключительно с его находкой.

Сегодня Кирилка и Рамиль строили крепость. Основание ими было заложено еще на прошлой неделе, и теперь, величественные и нерушимые, стены крепости стали расти к небесам. На самом деле, с высоты взгляда взрослого, великую крепость можно было разрушить одним ударом сапога: это были всего лишь камни, натасканные отовсюду и уложенные друг на друга. Но только Кирилке, да и Рамилю тоже, крепость казалась настоящим шедевром, — что еще взять с мальчишек в их-то возрасте.

Второй ряд кладки близился к концу, когда Рамиль наткнулся на камень, едва высовывающийся из земли. Он тут же позвал Кирилку; вдвоем они принялись извлекать камень из его темницы на поверхность, намереваясь привлечь его к остальным, вложенным в стену крепости. Камней поблизости было навалом, но ребятам требовался именно этот камень, никакой другой. Провозившись с ним около получаса, загваздавшись в земле по самые уши, друзья пришли к выводу, что без подручных средств им не справиться. Пока удалось отвоевать всего несколько сантиметров, а булыжник по-прежнему сидел крепко, как коренной зуб в десне.

Кирилка сгонял домой. Пришлось стерпеть от матери целый ушат упреков и нравоучений из-за вымазанной одежды и нерадивости, но потом мальчугану удалось тихонько стащить лопату для камня, и он, обрадованный, понесся назад. Там его уже нетерпеливо поджидал Рамиль. Попеременно беря лопату, они вдвоем с новым упорством налегли на камень. Пока один отдыхал, сидя на земле, поджав ноги и щурясь на солнышке, второй орудовал рядом с трофеем, обливаясь потом и сияя блаженной улыбкой.

Следующие полчаса усиленных трудов не дали ребятам никаких результатов. Камень уходил под землю. Даже прыгая на нем, они не замечали ни малейшего движения, которое позволило бы судить о конце работ. Вот уж камень так камень, дивились мальчишки, и упрямство булыжника, не желающего внести лепту в рост крепости, лишь вызывало новый прилив сил.

Неожиданно стало что-то вырисовываться. Первым это заметил Рамиль: он как раз отдыхал, передав лопату другу, и со стороны ему лучше была видна линия камня. Он привскочил на ноги и возбужденно подозвал Кирилку. Вдвоем они уставились на освобожденный от земли кусок камня в суеверном изумлении.

Ребята увидели, что не просто камень, лежащий в земле без дела, они откапывали столько времени. То, что выглядывало на поверхность, очень напоминало чью-то голову, — чью именно, ребята отказывались понимать. Но в одном их мысли совпали: ничего хорошего они уже не видят в этом камне, а то, что находится под землей, на самом деле не должно там быть.

Они посмотрели друг на друга, снова на камень. Развернулись и, подхватив лопату, бросились к дому Кирилки.

Отец Кирилки пришел, посмотрел, точь-в-точь изобразил сына: развернулся и задал деру. Потом пришли еще люди. К вечеру возле камня побывала вся деревня. Председатель колхоза побывал. А когда вернулся, набрал соответствующий номер и передал новость вышестоящим органам.

Группа археологов, приехавшая к месту находки, ничем не напоминала команду шабашников, разрывающую захоронение в конце сороковых. Новоприбывшие отличались сдержанностью и серьезностью. На все вопросы по поводу того, что это может быть, они отвечали односложным пожатием плеч. Осмотрев выступающий камень, археологи как по волшебству переменились. Охваченные необъяснимым возбуждением, они кинулись назад к машине и рванули к ближайшему телефону. Кажется, у них появились какие-то идеи.

Новые работы тоже отличались от тех, что велись четверть века назад. Цивилизация позволила людям обогатиться машинами и техникой для подобных работ, к тому же новое открытие, как выяснилось, требовало чего-то убедительнее лопат. Раскопки развернулись радиусом аж в триста метров. Не обошлось без осложнений: изыскания подвели людей прямо к крайним домам, не говоря уже о доме Бурангулова-Сибирякова. Но если с Проклятым Домом все сразу стало ясно, то в других домах исследователей ожидал холодный прием хозяев, которые и слышать ничего не хотели ни о каких находках и уж тем более о способах, ведущих к их извлечению. Потянулись ожесточенные споры, всего лишь задерживающие продолжение работ, но в конце концов победило наследие. Из столицы пришел указ освободить обжитые строения, чтобы не препятствовать раскопкам, попахивающим самой настоящей сенсацией. Очень много проклятий посыпалось на головы археологом, недобрым словом прошлись и по зачинщику Кирилке. Как бы то ни было, распоряжения на то и даны, чтобы их выполнять, а невыполнение приказа чревато значительными бедами. Только это уже другая история.

В дальнейшем ажиотаж от маячившей на горизонте сенсации сменился молчаливой настороженностью. Дело в том, что прогнозы частично оправдались, а частично нет. Ну, например то, что раскопки обнаруживали какую-то древнюю культуру — в этом сомнений не возникало ни у кого. И очередной снимаемый пласт высвобождал новое подтверждение этому. Однако если судить в целом, открытие более чем настораживало — оно потрясало. Понятно, что работы распространялись с той точки, где мальчик Кирилка с товарищем на пару наткнулись на памятник. Скоро этот памятник выступил из земли: фигура существа, человеческого в котором был лишь облик. Пузатое тело с короткими, толстыми, кривыми ногами и насаженная на него круглая башка. Беспокойство вызывала уже сама голова. Раскосые глаза и надутые щеки, на уши — один намек, о волосах оставалось догадываться. Все, как у человека, если бы не два «но».

Выражение лица. Оно дышало такой жуткой злобой, такой ненавистью, которую трудно встретить в обычной жизни. Даже встреча заклятых врагов не сопровождается похожими гримасами. И еще. В тот день, когда вся фигура целиком оказалась вызволенной из земного заточения, перед изумленными археологами предстало изваяние высотой в шесть с лишним метров, высеченное из куска цельного камня.

Работы постепенно продолжались. Спешить было некуда. Еще один каменный тип обнаружился метрах в ста пятидесяти от первого. В точности такое же существо, совершенная копия первого. Та же личина ненависти на лице, та же грубая, нескладная фигура. По наитию родилась гипотеза, что непременно должна быть, по меньшей мере, еще одна фигура. Вероятно, каменные изваяния будут тянуться цепочкой, как истуканы на острове Пасхи (уже само это открытие обещало переворот в истории Уральского края). Однако последующие находки потрясли даже самых отъявленных «расхитителей могил», как злые языки называли адептов археологии.

Третий истукан действительно существовал. Пузатый человечище, высеченный из скальной породы. Правда, пришлось потрудиться, чтобы его найти, так как предположительное место далеко не совпало с реальным. Идол находился совсем в другой стороне, за Проклятым домом. Таким образом, три исполинские фигуры отмечали собой вершины равностороннего треугольника, и оставалось лишь восхищаться точностью их расположения. Уже по ходу работ было установлено, что идолы относятся к 9-10 векам нашей эры — той самой исторической вехе, когда Уральский край только-только начинал наводняться кочевыми племенами, впоследствии и составившими башкирскую народность. Оставался неразрешимый вопрос: как люди, ничего не знающие об элементах геометрии, смогли с таким совершенством расставить истуканов? Как их вообще можно было расставить? Культуру первых поселенцев не назовешь высокоразвитой, а чтобы отразить огонь эмоций на лице, требовалось недюжинное умение, помимо непосильного труда. Одно открытие противоречило другому. Но настоящее потрясение оставалось по-прежнему впереди.

По вершинам треугольника, обозначенным истуканами, смогли высчитать его точный центр. Куда же он пришелся? Да-да! Именно на то место, где давным-давно Бурангулов Минигали Хабибулович отстроил дом и где немногим позже порубил на кусочки всю свою семью. Понятно, что с домом не стали церемониться. Так кусту выпало быть свидетелем еще одному концу: теперь отходы бревенчатых стен использовались в качестве вспомогательных средств.

Когда надежда на то, что под фундаментом дома удастся что-либо обнаружить, почти исчезла, — вгрызание в толщу земли тянулось впустую, — люди наткнулись еще на что-то. Находкой оказалась плита прямоугольной формы около двадцати пяти метров длины и пятнадцати метров ширины. Как и истуканы, плита была цельным куском камня и имела на первый взгляд бесполезное значение: вся ее поверхность была ровной и голой, без надписей, знаков или рисунков. Однако странное совпадение — плита и середина треугольника,— побуждало к новым поискам. Очень скоро археологи получили подтверждение, что не зря они с такой настойчивостью возились у плиты. Плита эта оказалась не совсем плитой, в прямом смысле этого слова, а крышей помещения. Судя по уровню расположения истуканов, помещение было подземным, и поначалу загвоздка заключалось в том, что оставалось непонятным, как в это помещение получали доступ. После некоторых поисков обнаружился лаз, сбоку коробки из каменных плит. Первым внутрь проник помощник начальника археологической группы, товарищ Исаев, Владимир Владимирович. Остальные теснились позади, взволнованно заглядывая внутрь. Товарищ Исаев почему-то не предпринимал попыток сдвинуться с места: он как застыл в дверях, так и стоял. Посыпались вопросы «что там?», «что видно?», «почему не входим?» и прочие. Владимир Владимирович шевельнулся, но как-то конвульсивно. И когда он выбрался на свежий воздух, людям удалось разглядеть его посеревшее лицо. Товарищ Исаев молча отошел от каменной темницы, уселся на бревно и свесил голову. Удивляясь необычному поведению сотрудника, люди по одному вошли в помещение, где их подстерегало то, что за минуту до них увидел Владимир Владимирович.

Зрелище, представшее перед участниками раскопок, могло по праву считаться самым жутким и пугающим, когда-либо встреченным людьми их профессии. Последние сомнения исчезли, как только с помощью фонарей удалось полностью осмотреть замкнутое пространство: комната предназначалась для пыток. Ну, а точнее — жертвоприношений.

Но каких! Положение скелетов свидетельствовало, что люди подвергались здесь жесточайшим истязаниям, способным посрамить саму Святую Инквизицию. Их было не очень много, скелетов, — гораздо меньше, чем даже в тайной могиле, на которую наткнулся Сибиряков, выкапывая ямы для забора. Но и этого оказалось бы достаточно, чтобы составлять летопись человеческих мук и стенаний. Не нашлось ни одного целого скелета. Все они были выкручены, словно над ними поработал разъяренный великан. И здесь, внутри, люди столкнулись с еще одной загадкой. Для того чтобы вот так покалечить жертвы, требовались хотя бы простейшие орудия пыток. Но ничего такого внутри не оказалось. Появлялась мысль, что те, кто находился внутри, сами истребили друг друга голыми руками. Либо… Но эта гипотеза была еще фантастичней.

Каменные шестиметровые идолы, темница мучеников, равносторонний треугольник — все это требовало научного подхода, причем без лишних промедлений. Появилась ориентировочная версия. Не секрет, что древние народы башкир славились тотемистическими культами. То были и род Медведя, и Волка, и Змеи, и Журавля, и других видов животных, каждый из которых одушевлял исток появления на свет того или иного племени. Ко всему прочему в преданиях сохранились легенды о племени шайтанов, полулюдей-полудемонов. И поскольку каменные изваяния ни под каким видом не подходили под тотемы, их отнесли к шайтанам. Тем более, что своим видом они оправдывали заключение. Шайтанскими нравами объяснилась и камера пыток, хотя по-прежнему оставался вопрос, каким же образом людей лишали в ней жизни.

Изучение человеческих останков подвело к неутешительному выводу: ни физическое, ни с помощью каких-либо приспособлений, насилие над ними не совершалось. И объяснение, так и не слетевшее с губ самых творческих людей в первые дни после проникновения в темницу, теперь звучало на устах всех.

Шайтан — иначе демон. Злой дух, жаждущий помимо панегириков исключительно крови. Судя по всему, в этой подземной, сырой комнатушке и обитало нечто, могущественное и неподвластное, не имеющее тела, но обладающее достаточной властью, чтобы поработить средневековых поселенцев. Время от времени в племени проводился обряд выбора жертв, которых и отправляли на заклание к шайтану. Гипотеза, несмотря на неправдоподобность, закрывала все бреши в загадке раскопок, однако официального подтверждения не снискала. Если и существовала в темнице неизвестная сила, то где доказательства? Перекрученные скелеты — это еще не аргумент. Потому предпочтение отдали первоначальной, более земной версии о доме пыток. А молчаливые каменюки — острастка для наиболее любопытных.

На этом, однако, изучение странного открытия не завершилось. Строго говоря, оно только началось. Ведь каждая новая находка являлась одновременно новым противоречием во всем этом сонмище загадок. Невдалеке от ритуального треугольника раскопали стоянку первых башкир. Остатки юрт располагались по кругу диаметром несколько десятков метров. Сосуществование каменных изваяний и незатейливых построек вылилось в еще один парадокс. Люди, мастерящие себе жилища из кошмы и шкур диких зверей, одновременно умудряются проделать циклопическую работу по установке каменных гигантов. Вынужденный, более детальный анализ показал, что первоначальный вывод был ошибочным. Каменные изваяния следовало относить не к 10-му, а к 3-му веку нашей эры. Почти сразу же стали проводиться аналогии с египетскими пирамидами, повидавшими за время своего существования не одну культуру. Гигантские статуи могли принадлежать более древней, более развитой цивилизации, исчезнувшей к тому времени, как сюда с юга перекочевали племена башкир. Быть может, местность отвечала всем требованиям людей. Или же загадочный треугольник каким-то образом овладел племенем. Сейчас уже невозможно было узнать. Могучие воины вполне могли быть стражами, стерегущими злую сущность в ее каменном заточении. Не исключено, что древние башкиры по незнанию освободили шайтана… В общем, гипотез хоть отбавляй.

Один момент поганил всю картину. Физиономии каменных истуканов имели все характерные черты башкирской народности. Спрашивается, откуда здесь взяться башкирам в 3 веке нашей эры, когда заселение осуществлялось лишь на стыке тысячелетий?

Два года подряд над деревней гудела сенсация. Со всех концов страны налетел ученый свет, везде сующий ученые носы, делающий какие-то пометки в блокнотах и благополучно отчаливающий восвояси. Раскопки посетили три иностранные делегации, беспрерывно лопочущие на своем языке и для чего-то часто скрепляющие руки в знаке дружбы народов. Из Москвы приехала знаменитый археолог, доктор исторических наук, товарищ Селезнева Надежда Ивановна. Жителям многострадальной деревеньки пришлось выделить товарищу Селезневой целый дом в личное пользование. Похоже было, что осесть на месте находки она намеревалась надолго.

Вообще, такое соседство местного населения и археологической группы вызывало массу нареканий на головы последним. Какому сельскому труженику понравится постоянная возня под боком далеких от деревенского быта людей? Коренные жители по понятным причинам опасались за свое имущество: сейчас почти каждый ощущал птичьи права на свой дом и огород. Случись очередному выскочке наткнуться на какое-нибудь подозрительное рванье, намекающее на продолжение раскопок, и еще часть домов беспощадно пойдет под снос. В таком напряжении работа не ладилась, и колхоз стал сдавать позиции. Но люди не могли не признать свою полную беспомощность. Поневоле им приходилось мириться с новым укладом жизни.

Местоположение вымершей цивилизации не задевало тот маленький пригорок, на котором рос куст. Благодаря земляным работам пригорок тот перевоплотился в настоящий холм, и куст увенчивал его, торча на самой макушке. Никто не обратил внимания на утлое растение, у людей и без того хватало забот, и куст молча взирал с высоты на копошащихся внизу людишек, полагающих, что ничего более загадочного им в жизни не встретить.

К концу 79-го волнение улеглось. Дальнейшие разработки не принесли ничего нового, — слава Богу, работы хватало и без дополнительных открытий. Все так же зависшим оставался вопрос происхождения каменных истуканов. По-прежнему вызывало недоумение соседство двух культур. Не говоря уже о загадке каменной темницы — вот уж поистине «очевидное и невероятное»! Бум минул. Археологическая жара спала: каждый сделал свои выводы и вернулся к прежней жизни. Работать стало куда спокойнее, теперь можно было не переживать по поводу очередной делегации из какого-нибудь Амстердама. Первоначальная группа археологов сократилась вдвое. Многие посчитали, что основная работа выполнена, необходимый материал подобран,— впереди ждали новые открытия, ведь не сошелся же свет клином на этом клочке Башкирской республики.

Не сошелся…

На месте раскопок оставались те, кто не отчаялся найти разгадку всем тайнам, вызволенным из подземного мира. Среди них была и товарищ Селезнева, продолжавшая кропотливое изучение каменных останков древней культуры. А так же несколько археологов под начальством товарища Исаева, оставшегося здесь за старшего. Применительно к тов. Исаеву казалось неясным, что же его больше радовало: археологические новинки или положение начальника. Раз или два в неделю Владимир Владимирович появлялся в деревне на своем личном автомобиле, щеголевато фырча мотором и раздувшейся грудью выпирая из стекол. С этим автомобилем связана следующая страничка истории башкирского уголка.

Небольшой участок дороги, по которой проезжался товарищ Исаев, выделялся неровностью. Неровность перешла в настоящую катастрофу после недели проливных дождей. Размывшаяся земля обнажила осколки острых камней, торчащих словно зубы дракона. Терпение товарища Исаева лопнуло, когда один из наиболее здоровенных камней, провороненный им в бешеной тряске, угодил под правое колесо автомашины. Владимир Владимирович подпрыгнул, ударился головой о крышу, остановил машину и смекнул, что дальше так продолжаться не может.

Договориться с сельчанами удалось только после того, как товарищ Исаев посулил им денежное вознаграждение. Велеречивые воззвания к совести и патриотизму не нашли понимания (пусть скажет спасибо, что еще не огрели лопатой!). Помочь археологам вызвалось несколько человек. Всё одно! — окаянных ученых уже не отвадить. Приняв для порядку по сто грамм водки, новоиспеченные помощники хором взялись за дело. Четыре часа с гаком сельчане устраняли засевшие у тов. Исаева в печенках булыжники, кантуя наиболее громоздкие в сторонку и ровняя ямы землей. В результате все камни оказались за пределами дороги, кроме одного. Этот вышел позаковыристее остальных — сидел в земле прочняком и не поддавался ни на какие ухищрения. К тому же он еще вздумал расширяться книзу, словно издеваясь над поддатыми «саперами». Какой-то остряк выдал шутку, что вот, мол, угораздило, еще на одно захоронение наткнулись. К тому времени привычное «сто» в граммах переросло едва ли не в «тысячу», и потому шутка была встречена общим смехом, сквозь который распознавалась легкая горечь о своей судьбине. Товарищ Исаев, крутившийся поблизости, поинтересовался, над чем смех. Услышав предположение, Владимир Владимирович мельком оглядел камень, презрительно фыркнул и отошел в сторону.

Камень нудно уползал под землю. Истуканом он быть не мог — положение не соответствовало, и уровень земли, а еще — верхняя часть ничуть не напоминала форму головы. Грубый булыжник вдруг сменил направление правой кромки, оборвавшей расширение и свернувшей влево. От веселья не осталось и тени. Проще было закопать торчащий конец, чем корчевать эту глыбу, которая могла оказаться подземной горой. Наверное, этим бы все и закончилось, если бы рядом с камнем не появилась товарищ Селезнева, Надежда Ивановна.

Средних лет женщина долго разглядывала непонятную загогулину, вокруг которой кипела работа, и взгляд ее почему-то мрачнел с каждой секундой. Потом она тихо ретировалась и поманила к себе Владимира Владимировича Исаева. Между двумя учеными состоялся короткий разговор, во время которого Селезнева сохраняла все ту же мрачную серьезность, а товарищ Исаев краснел и бледнел, как двоечник на родительском собрании.

Надежда Ивановна сказала все, что должна была сказать, после чего развернулась и двинулась в сторону дома, в котором временно проживала и где у нее имелся телефон. Товарищ Исаев подскочил к рабочим и затараторил им что-то о взрывчатке, которую ему якобы должны скоро подвезти, тогда он взорвет эту глыбу, так что копать дальше не нужно, всем спасибо, получите причитающиеся. Речь Исаева была далека от собранности, еще дальше от логичности, и еще дальше от здравого смысла. Но люди, после стольких трудограммов, поняли не более того, что дальше можно уже не копать. Отделавшись от местных жителей, товарищ Исаев со всех ног бросился вслед за Селезневой.

Он подоспел к ее дому, когда она уже заканчивала телефонный разговор. Сейчас Надежда Ивановна повторяла то, что двадцатью минутами раньше говорила Исаеву, только в более краткой форме. Она передала, что ей удалось обнаружить. Именно то, чему не придал значения Владимир Владимирович, мнящий себя исследователем мирового класса.

На бесформенной с виду глыбе неясно прослеживались следы ручной обработки.

Новое открытие ожидала ледяная встреча. История вновь повторялась: как люди оценили появление «землистых» типов в Проклятом Доме, точно так же археологи отнеслись к новому известию. С большой долей подозрительности и недоверия. Мнение товарища Селезневой выглядело абсурдным и многократно подвергалось сомнениям (сомнениям пытались подвергнуть и вменяемость гражданки Селезневой). По этому вопросу был созван консилиум ученых, проходящий в Москве, куда Надежда Ивановна приехала с кучей снимков и неопровержимыми доказательствами. В то же время, пока бюрократы рядили, стоит ли давать ход новым раскопкам (не легче ли просто закрыть на это глаза?), амбициозный товарищ Исаев с горсткой злоумышленников задумал аферу. Стоило лишь Надежде Ивановне выехать в Москву, как товарищ Исаев, хорошо знакомый с бюрократическими закорючками, самовольно приступил к раскопкам. Используя для этого самые примитивные орудия труда.

Что если попытка Селезневой завершится провалом? Где-нибудь в Америке такое выглядело бы возмутительным и невероятным, но не в СССР. Тогда на руках у Исаева окажутся единственные исчерпывающие факты, ведь чем глубже продвигался Владимир Владимирович в своей работе, тем более обретал уверенность, что Селезнева все-таки права. Только у Надежды Ивановны и без того куча заслуг. А доблестный тов. Исаев до сих пор ходит в помощниках. Судьба дала ему реальный шанс подняться, и, черт возьми, это его автомобиль врезался в камень, не Селезневой. Как он только мог прошляпить находку! Владимир Владимирович клял себя на чем свет стоит, и одно лишь это ожесточало и ускоряло его раскопки.

Работы велись тайно, а потому товарищу Исаеву не было времени задуматься над тем, что он, собственно, откапывает. Десяток метров уже высвободился из земли, а каменная глыба уходила все дальше, точно рождена была самым центром планеты. Меняя углы наклона, странное сооружение, тем не менее, продолжало неукоснительно расширяться, и вот оно уже занимает площадь более тридцати квадратных метров, а работе пока не видно ни конца, ни края. Изъеденный эрозией камень лишь в некоторых местах оставлял смутное ощущение человеческой руки. Вскоре оказалось, что, в отличие от идолов, находка состоит из многих глыб, подогнанных друг к другу так, что трудно разглядеть даже стыки. Вновь на ум пришли египетские пирамиды, однако никакой точности и графики здесь в помине не было. Торчащий из земли кусок каменной постройки казался невообразимым.

Тем временем, как и уповал Владимир Владимирович, Селезневой выпало столкнуться в Москве с административным восторгом. Консилиум результатов не дал. Доводы Селезневой признали туманными и безосновательными. Требовалось более веское подтверждение тому, что под обнаруженными идолами и сакраментальным треугольником лежит древнейший пласт цивилизации. Надежда Ивановна носилась по инстанциям, не подозревая о том, что коварный Исаев хочет отобрать у нее приоритет в открытии. Но, определенно, Бог всегда помогает людям, положившим жизнь любимому делу. И не нашла бы Селезнева желаемого отклика на свои наблюдения, если бы ее открытием вдруг не заинтересовалось другое ведомство.

Как-то раз, когда Владимир Владимирович Исаев уже вдыхал запах лавров, заведомо поставив на Селезневой крест, у места раскопок появились новые люди. Не было ничего в их внешности от исследователей или ученых. Но если бы кому-то потребовался стандартный образ военного, эти люди подошли бы к нему точнее некуда. Товарищ Исаев пикнуть не успел, как оказался брошенным в автофургон вместе со своими подельниками, и о его дальнейшей судьбе уже ничего не известно.

Прибывшие люди внимательно осмотрели каменную находку. Там же, на месте, и было принято окончательное решение.

Теперь проблем с сельчанами не возникало. Как и незадачливый Исаев, они не успели даже рта раскрыть. Потребовалось три дня, чтобы выселить из деревни всех жителей — без объяснений, без оправданий, без обязательств и заверений. Люди, избежавшие злой участи после страшных политический событий в Проклятом доме, оказались бессильными перед древними тайнами. Так куст пережил еще один конец. С этого дня о башкирской деревне можно было уже не вспоминать.

Всю местность радиусом в два километра обнесли высоченным забором с колючей проволокой. Шутки кончились, раз уж за дело взялось военное ведомство. Малейшие распространения о находке быстро пресекли, раскопки объявили закрытыми и на всю информацию об этом наложили гриф строгой секретности. Без специального пропуска на территорию раскопок невозможно было пробраться. Исключение составил один человек. Надежду Ивановну Селезневу пригласили присутствовать при дальнейших работах в качестве научного консультанта.

Около двух с половиной месяцев на месте бывшей деревни кипела работа. Современная техника и безраздельные права позволяли военным избегать проволочек, подобных тем, с которыми не так давно столкнулась Селезнева. Для примера можно заметить, что с каменными истуканами и подземной комнатой жертвоприношений обошлись самым безжалостным образом: никакие доводы Надежды Ивановны не повлияли на решение начальства снести идолов. Робкие попытки Селезневой уговорить военных хотя бы переправить находку в музей натолкнулись на стену отчуждения. Раскопки ведутся в строгой секретности, о каком музее может идти речь. Так отсутствие гласности в семидесятых в кратчайшие сроки сделало то, что оказалось не под силу векам. Идолы были снесены, раздроблены на мелкие куски и закопаны в поле. Трудно судить, к лучшему или худшему, памятуя о фантастических гипотезах в применении к каменным стражам.

По мере того, как продвигалась работа, у товарища Селезневой пропадало желание плакать по утерянным археологическим сокровищам. Новая находка поглотила ее всецело. Теперь значительный треугольник шайтанов выглядел чем-то мизерным, жалким и поверхностным. То, что обнаружилось ниже, потрясало всякое воображение.

Глыба, зацепившая колесо исчезнувшего с лица земли товарища Исаева, оказалась верхушкой гигантской пирамиды, восьмидесяти метров в высоту. Можно представить, сколько землицы пришлось вывезти за пределы секретной территории. Однако сам термин «пирамида» был всего-навсего ориентировочным — нечто привычное, чем люди именуют похожие предметы. Если взять за эталон пирамиду Хеопса, здешняя «пирамида» выглядела как размытая карикатура на нее. Представления о стройности форм у древней культуры настолько отличались от современных, что невольно наводили на мысль об инопланетной цивилизации. Прямоугольники, треугольники, квадраты — все это начисто отсутствовало. Не нашлось ни одного камня, вытесанного по примеру нашего кирпича. Это было нагромождение, похожее на те замки, что строят дети из мокрого песка на пляже. Форма камней постоянно менялась, причем версия о землетрясении отпадала. Слишком уж тщательно камни были подогнаны, чтобы предполагать катастрофу, изуродовавшую некогда четкое строение.

Гротескной формой и неповторимыми очертаниями «пирамида» притягивала к себе взгляды. Рядом с ней понятия о долге, чести, справедливости становились ненужными; хотелось часами стоять вдалеке, погрузясь в загадку древности, дошедшую до наших времен. Товарищ Селезнева хорошо понимала, какой уникальнейший шанс ей выпал: как ни печально, но результаты раскопок вряд ли когда-нибудь дойдут до широких масс.

А любопытно было бы увидеть всех этих людей, некогда живущих здесь, если бы они узнали, на чем стояла их деревня эти годы!

Цель и предназначение «пирамиды» оставались за гранью понимания. Одно было ясно: древнейшее сооружение использовалось для общения с субстанциями или силами, неподвластными человеку. По-видимому, именно это сыграло решающую роль в том, что на месте раскопок оказались военные. Возникал вопрос (хотя кроме Селезневой над ним некому было задуматься), откуда военное ведомство узнало, что именно вылезет на свет из-под земли. Гигантская, преломляющаяся со всех сторон «пирамида» не имела даже намека на вход, либо лаз, либо что-то подобное. Даже если предки — современники постройки — и отличались абстрактным образом мыслей, все равно, надо полагать, они имели какие-то ощутимые тела. Вряд ли камни сюда натаскали духи прошлого. А потому казалось логичным, что проем в «пирамиде» должен присутствовать. Исследование приборами выявило внутри «пирамиды» пустоты.

Надежда Ивановна Селезнева не торопилась с выводами насчет возраста каменного сооружения. На этот раз ее изучение было более детальным, невзирая на все понукания военных начальников. В конце концов, ею был установлен официальный возраст «пирамиды» — 70 тысяч лет.

В 83-м году, после трех лет работ, Надеждой Ивановной Селезневой был впервые обнаружен куст.

В последние месяцы ведущему археологу страны успел надоесть постоянный отрыв от мира, затворничество в исследовательской лаборатории, что была возведена военными в считанные недели на месте обнаружения памятника, а также общение исключительно с вымуштрованными, немногословными людьми. И с каждым днем Надежду Ивановну все сильнее и сильнее тянуло на свежий воздух, подальше от личной комнатки, подальше от лаборатории, подальше от всего. Частенько женщину замечали бесцельно бродящей по плато, на котором стояла загадочная «пирамида». Поначалу это вызывало недовольство руководителей, но поскольку на основной работе Селезневой ее прогулки не отражались, вменить в вину ей было нечего.

В один из таких дней ноги подвели Надежду Ивановну прямо к западному краю раскопок. Восточная сторона плато была тщательно расчищена: там располагался выезд из зоны. Западная же оконечность, смежная с простирающимся дальше полем, оставалась кое-как. Не исключено, что там, в поле, могли оказаться новые открытия, но пока, разумеется, было не до них. Достигнув конца площадки, путь круто уходил вверх, изобилуя уступами и валунами. Прыгая с кочки на кочку и рискуя оставить лабораторию без археолога-консультанта (кем Селезнева и являлась), Надежда Ивановна устремилась вверх, чтобы оттуда еще раз обозреть «пирамиду» как единое образование.

Она почти уже выбралась из громадной котловины, на дне которой торчало древнее сооружение, когда ее путь внезапно оборвался. Впереди возвышалась отвесная стена сухой, слоящейся глины, высотой около трех метров. Селезневой была хорошо известна сыпучая порода глины, чтобы рисковать забираться дальше. Женщина задрала голову, и ее взгляд наткнулся на куст.

Бледно-зеленоватое растение ехидно поглядывало на нее с высоты трех метров, как бы подначивая человека попытаться влезть на стену. Нигде наверху, куда хватало взгляда, не замечалось другой растительности. Быть может, именно это в первую секунду привлекло внимание Селезневой. Вмиг ее воля была парализована, и теперь Надежда Ивановна уже просто не могла оторваться от куста.

Повидавшая на своем веку великое множество древних находок, Надежда Ивановна, запрокинув голову, благоговейно смотрела на куст расширенными от изумления глазами. Бесчисленные загадки этого уникального места вдруг померкли и сделались незатейливыми. Обладая воображением, Селезнева осознала всю тщетность попыток установить здесь истину. Формы куста менялись на ее глазах. И каким-то непостижимым образом растение вдруг стало передавать ей информацию.

Прошло очень много времени, прежде чем ей удалось прийти в себя. В тот же миг она заметила еще кое-что. На земляном срезе, образующем неприступную стену, отчетливой прожилкой выделялся извилистый корень куста. Словно был нанесен черной краской.

Он был абсолютно черным, но не это заставило Надежду Ивановну затрепетать от ужаса. У корня не существовало конца. Гладкий, напоминающий перегнутый в нескольких местах резиновый шланг, корень проходил через всю стену и исчезал ниже того уступа, на котором стояла Селезнева. И пусть пожилой археолог не была сведуща в натуралистике, ей не составило труда догадаться, что такого корня не может существовать в природе.

Взбудораженная и потрясенная, испытывая бурю противоречащих чувств, она приблизилась к отвесной стене и положила ладонь на корень. Она испуганно одернула руку, почувствовав прикосновение чужеродной, странного свойства материи. Однако вновь повторила попытку, и теперь куст принял ее пожатие с благосклонностью.

Время замерло вокруг и внутри нее. Гудение машин внизу резко отдалилось, стало еле разборчивым, как жужжание мухи в соседней комнате. Чувство, охватившее Надежду Ивановну, не поддавалось описанию. То было состояние полнейшей отрешенности от мира, все мечты, все виды на будущее, все стремления предстали чем-то ничего не значащим, пустым и меланхоличным. А потом раздалось пение. В самом центре мозга Надежды Ивановны Селезневой. Оно завораживало, навевало покой и блаженство, — пение, слушая которое, прощаешься с жизнью.

Что ж, возраст культового сооружения удалось определить. Теперь дело оставалось за тем, чтобы докопаться до его назначения. Предложенный было способ «взять» загадку взрывчаткой нашли неподходящим. Кто мог поручиться, что внутри «пирамиды» не скрыто мощнейшее оружие, способное прийти от взрыва в действие и прокатить уничтожающую волну по всей планете? Было найдено более изящное решение — ручное. Выбрав точку, наиболее приближенную к внутренней полости, военные эксперты принялись за дело, продалбливая проход сквозь камни.

В то же время на место раскопок прибыл новый человек. Засекреченный сотрудник КГБ, психолог и экстрасенс высокого класса, товарищ Тамара. Комитет Безопасности привлекал Тамару лишь в особо запутанных ситуациях. Сейчас в ее задачу входило попытаться понять, что же все-таки таит древний памятник за своими гротескными формами.

Начальник секретной зоны и его заместитель, сопровождавшие женщину, мрачно наблюдали за ее действиями, которые состояли единственно из блужданий вокруг «пирамиды» и пассов руками в воздухе. Около часа им пришлось всюду следовать за Тамарой, пока экстрасенс вторгалась в энергетику древней культуры. После продолжительного изучения местности товарищ Тамара сказала всего лишь одну фразу. И ожидая от нее всего, что угодно, двое военных оказались напрочь не готовы к услышанному, и неосознанно ощутили мимолетный укол страха в самое сердце.

— Там внизу есть что-то еще.

В 1991 году на место древнейшей находки, огороженной военным ведомством, из Москвы прилетел глава секретного военного отдела, генерал-полковник Сытин Сергей Романович, имеющий партийное прозвище ССР. Одновременно с ним из Уфы выехал известный ученый-этнограф, товарищ Прокопенко Василий Дмитриевич. Встреча двух влиятельных людей состоялась на территории секретной зоны по заранее условленной договоренности.

— Все бесполезно, — делился Сергей Романович новостями, прихлебывая кофе из фарфоровой чашки. Они расположились в кабинете начальника зоны, устроившись друг напротив друга. — Обнаружить ничего не удалось. Месяцы жутких перегрузок — все псу под хвост. Ребята до сих пор бьются над загадкой, обнюхивают каждый сантиметр. Ничего.

— И все-таки полость есть, — негромко проговорил Василий Дмитриевич Прокопенко.

— Есть! Есть, но толку с нее…

— По-видимому, наш разум еще не настолько развит, чтобы постигнуть предназначение комнаты в «пирамиде».

— Если она есть. Пока мы имеем одно пустое помещение непонятной формы. Никаких предметов, никаких рычагов или второстепенных каналов.

Они немного помолчали; каждый задумчиво прихлебывал свой кофе. Потом Прокопенко задал вопрос, ради которого, собственно, и приехал на эту встречу.

— Что вы решили? Словам вашего человека, судя по всему, нет смысла не верить. Да и выглядит это логичным: сначала истуканы, потом «пирамида», теперь вот что-то новое.

Сергей Романович поморщился.

— Порадовать вас нечем. Вопрос пока все еще на рассмотрении, но, судя по всему, будем копать дальше.

Прокопенко вздохнул.

— Я так и думал…

— А чего вы ожидали? — удивился Сытин. — И мне непонятен ваш протест. Ведь там, внизу, мы можем найти настоящее объяснение всем здешним открытиям.

— Может, и так. Но вы не задумывались, как это отразится на населении республики?

— То есть? — Сытин нахмурился.

— Я полагаю, новое открытие будет гораздо масштабнее предыдущих. Но что это может быть, вот в чем вся беда. Вспомните деревню, что стояла с начала века на этом месте. Где она теперь? Ее нет ни на одной современной карте. А подумайте, что произойдет, если мы начнем копать и выкопаем нечто вроде инопланетного аэродрома? Или еще что-то более чудовищное? Что станет с людьми, что станет с республикой?

— Республикой… — произнес Сытин с неприязнью. — Слишком уж громкое слово для Башкирии. Что они вообще за нация? Откуда они взялись? И чем живут? У них есть культура, они имеют такую сильную религию. И, тем не менее, тяготеют к русским обычаем, к русской традиции, к русским именам, в конце концов! Где их самобытность?

— Стоит учитывать историческую общность, — возразил Прокопенко. — Еще во времена царизма башкиры подвергались ожесточенной русификации. А смешанные браки? А малочисленность коренного населения? Наоборот, беря в расчет все эти факторы, стоит лишь восхищаться их упорством в борьбе за независимость, за возрождение культуры. Башкирия — центр мира! Неужели вы не задумывались, почему именно здесь мы столкнулись с такой великой загадкой, охватывающей едва ли не все время существование Земли? Возраст «пирамиды» 70 тысяч лет. На восточном склоне уральских гор есть стоянка Мысовая, которая заселялась первобытными людьми четыре раза. И второй период заселения — около 50 тысяч лет назад! Первобытные люди и эта уникальная «пирамида»! И все здесь, на башкирской земле! Задумайтесь о последствиях новых раскопок. Даже не говоря о башкирах — как это может отразиться на всей стране? Сейчас время перемен, страна обретает надежду. Не получится ли так, что это открытие ввергнет СССР в хаос?

— Я не знаю, — нахмурившись, ответил Сергей Романович. — Я даже не уверен, что знаю, что именно сейчас творится в стране.

Теперь молчание тянулось много дольше. Кофе кончилось, перед двумя людьми стояли пустые чашки. В кабинете было тихо.

Внезапно Прокопенко спросил:

— А как Надя?

Сергей Романович быстро взглянул на него и сразу же опустил взгляд.

— Приятного мало. В больнице ей обеспечен хороший уход. Это специальная клиника, там современное оборудование и первоклассные врачи. Но боюсь, что ей уже не выбраться из ее состояния. — Он помолчал и добавил, уже словно для себя: — Она точно спит с открытыми глазами.

— Первая жертва «пирамиды», — обронил Прокопенко. — Что дальше?

Сергей Романович Сытин долго разглядывал собеседника. Казалось, он хочет что-то ему сообщить, но никак не может решиться на это. Однако Прокопенко приехал сюда не для того, чтобы читать нотации. Он искренне желал помочь, и потому Сытин принял решение.

— Это не «пирамида».

— Что?

— Сумасшествие Селезневой вызвано не «пирамидой». Пойдемте со мной, я вам кое-что покажу.

Они вышли из комнаты, прошли мимо двух сержантов, безмолвно стоящих у входа, и выбрались из исследовательской лаборатории на свежий воздух. Уже стоял поздний вечер, и силуэт невообразимой «пирамиды» выделялся на фоне неба зловещим предупреждением. Пешком они пересекли всю площадку и вышли к западному краю. Дальнейший путь лежал наверх — по кочкам и валунам. Осторожно пробираясь в сумерках, Сытин и Прокопенко забрались по уступам и остановились у глухой стены из глины.

— Вот. — Сергей Романович кивнул наверх. Прокопенко проследил за его кивком, но ничего не увидел в темноте. Лишь ночное небо да какой то кусок, выступающий над обрывом.

— Что там? — растерянно спросил он.

— Куст.

— Куст?

— Именно. Куст. Здесь мы ее нашли. Надежда Ивановна сошла с ума не в «пирамиде». Она лежала на этом месте, где мы сейчас стоим.

— Но что же произошло?

— Я не знаю, — печально сказал Сытин. — Она нашла этот куст, когда гуляла одна. После этого она каждый день приходила сюда и проводила здесь часы. Никто ничего не подозревал: все думали, она просто ищет свободы. Думали, ей надоело сидеть взаперти в лаборатории. А потом было уже поздно.

— Что же такого особенного здесь?

— Ничего, — пожал плечами Сытин. — Абсолютно. Есть куст — вот он, выше нас, на самом краю. Есть корень этого куста, и никто не знает, какой он длины. Он просто уходит под землю и нигде не кончается. Толстый шлангообразный корень. Пытались исследовать его приборами — они ничего не показали. Пытались перерубить корень — к утру разрыв исчезал, словно его и не было. Вот и все. Просто куст. Рядом с которым женщина-археолог просто ушла из жизни, хотя продолжает существовать.

Через какое-то время Прокопенко сказал:

— Я слышал о таких вещах. Легендах. Древнегреческие мифы рассказывают, что где-то существуют ворота. Ворота в царство мертвых. Это иносказание, но оно встречается слишком часто, чтобы не вызвать подозрений. Вероятно, древние люди что-то знали о связи. Связи верхнего мира с миром подземным. С адом.

— И что же получается? Это растение и есть связь? Выходит, его корни опускаются в саму преисподнюю?

Василий Дмитриевич только пожал плечами. Они стояли, задрав головы, пытаясь в темноте рассмотреть куст.

— Я сам что-то чувствую рядом с ним, — сказал Сытин, и его голос вышел каким-то жалким, как у ребенка. — Меня мучают предчувствия. Не могу сказать, хорошие или плохие, сам не пойму. Должно что-то произойти. Что-то грандиозное. Я согласен с вами: мы не знаем о том, что откроется нам под землей. Но мое беспокойство связано не с этим.

— Куст? — тихо спросил Прокопенко.

— Куст, — согласно кивнул Сытин.

Василий Прокопенко проснулся посреди ночи. Разбудил его собственный сон. Точнее, не совсем сон, а сон-воспоминание. В этом странном сне он вновь был молодым, и вновь знакомился с Надей на очередном симпозиуме. И все было просто замечательно, прекрасно и волшебно. Они встречались каждый день, когда могли, а стоило работе разбросать их в разные концы мира, то они буквально осаждали телеграфы, поддерживая, усиливая, лелея эту свою связь. А потом дело, как и принято, дошло до близости… и все рухнуло. Надя ничего не чувствовала. Он попытался убедить ее, что это мелочь по сравнению с душевной близостью, с общей идеей, с ощущением родства. Но где-то он все же сфальшивил. И Надя ушла.

Можно ли было это предотвратить? Быть может, этот его сон – один из многих,- просто попытка найти тот рубеж, который они не смогли пройти рука об руку. А потом? Потом уже стало невозможным. Они отдалились… Но Василий любил ее до сих пор. Любил и ненавидел себя за то, что не смог удержать.

Василий Прокопенко поднялся с постели и вышел из здания. Ему не потребовалось много времени, чтобы раздобыть лопату. Территория сама по себе не контролировалась, поскольку главные кордоны отличались усиленной охраной, и вряд ли сюда мог проникнуть посторонний. Василий Прокопенко пробирался в темноте к тому месту, куда накануне его водил Сытин.

Он остановился на том же пятачке и какое-то время взирал на куст. Куст равнодушно возвращал ему взгляд. Сейчас Прокопенко вспомнил еще кое-что. Как раз в то время, когда Надя уже отчаялась добиться от бюрократов признания ценности находки, они пересеклись. Случайно. Надя рассказала ему о том, что предположительно хранит в себе эта земля. А еще она сказала, что, если она добьется своего, это станет величайшим делом всей ее жизни.

А в конце ее поджидал обычный куст. От этой мысли Василий Прокопенко даже сдавленно хохотнул, одновременно вытирая слезы. Он вскинул лопату и со всего размаху обрушил лезвие на толстый, похожий на шланг, корень…

По прибытии в Москву генерал-полковник Сытин Сергей Романович отдал распоряжение закрыть раскопки. Громадные машины завалили неразгаданную «пирамиду» землей вместе с секретной лабораторией. Забор с колючей проволокой сняли. Не осталось ни малейшего следа, что когда-то на этом месте кипела работа.

А едва последняя машина покинула место зачистки, случилось грандиозное: великая держава распалась. В стране случился переворот, власть взяли в руки совсем другие люди, которым ничего не было известно об открытиях, некогда совершенных в Башкирии. Все переменилось. Материальная и духовная культура, законы, конституция, даже души людей — все стало другим. Семидесятипятилетний строй завершил свое существование. Сытин скончался от инфаркта. Он был последним, кто мог бы выдвинуть гипотезу, что глубочайшей причиной всего произошедшего мог стать душевный срыв человека, потерявшего любовь.

Куст был вечностью. Его не касались перемены. Он оставался самим собой даже после того, как по нему много раз прошлась тяжелая техника. Он не был раздавлен, не был зарыт. Он так же торчал из земли, простирая ветви к солнцу, и лишь непрерывно менял свои формы.

Велик куст! Вечное напоминание живым, что все в этом мире имеет свой конец. И рано или поздно даже самому великому и незыблемому предстоит разрушиться.

Олег Рудковский родился на Украине 5 февраля 1976 года, через полгода переехал с родителями в Башкирию. Закончил Уфимский Государственный Нефтяной Технический Университет. До 30 лет мыкался в башкирской глубинке по разным профессиям, начиная от продавца и заканчивая таксистом. В 30 лет перебрался в Москву. Сейчас работает инженером-проектировщиком внутренних инженерных сетей. Параллельно пишет прозу. Публикации в журнале «День и ночь», рассказ «Принцесса-лебедь», в журнале «Бельские просторы» (Уфа) рассказ «Рассказ», в газете «Истоки» (Уфа) эссе «Стена», в журнале «Социальное партнерство» рассказ «Собеседование», там же несколько статей, в т.ч. про Кузьминский лесопарк.

Вернуться назад

Архив проектов

 

вернуться


Карта сайта | Контактная информация | Условия перепечатки | Условия размещения рекламы

«Сайт журнала «Знание-сила»» Свидетельство о регистрации электронного СМИ ЭЛ №ФС77-38764 от 29.01.2010 г. выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)
© АНО «Редакция журнала «Знание-сила» 2012 год

По техническим вопросам функционирования сайта обращайтесь к администратору

При поддержке медицинского портала ОкейДок


Rambler's Top100
av-source