Знание-сила

Знание-сила научно-популярный журнал

iiene     
Он-лайн ТВ Знание - Сила РФ Проекты Фотогалереи Лекторий ЗС

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 





СВЕЖИЙ НОМЕР


Органические молекулы в космосе
 
 
Октябрь 1917-го: революция или переворот, восстание или бунт?

Владимир Булдаков

История пишется победителями, соответственно корректирующими историческую память. Апофеозом событий 1917 года считалась Октябрьская революция, в результате которой «буржуазное» Временное правительство было свергнуто, и на II Всероссийском съезде Советов была провозглашена Советская власть. Антибольшевистские силы настаивали на другом: в результате заговора было свергнуто законное «демократическое» правительство и был установлен деспотический режим.

В последующие годы всевозможными средствами — прежде всего кинематографическими — была создана впечатляющая картина «штурма Зимнего дворца» — последней цитадели старого режима. Выдающийся кинорежиссер С. Эйзенштейн выражал уверенность, что именно его образ «Великого Октября» превратится в романтическую матрицу российской революционности. Нечто подобное и случилось.

Конечно, даже в СССР образ «Великого Октября» заметно менялся. В последние годы существования коммунистического режима считалось, что «решающее событие» 1917 года было на редкость бескровным: погибло лишь шестеро революционных солдат (установить их имена никто не удосужился). Жертвы с другой стороны вообще исчезли из поля зрения историков — зачем считать «врагов»? Даже в лучшей работе, посвященной захвату Зимнего дворца, о его защитниках говорилось немного — основное внимание уделялось нападавшим. На деле это была пассивная осада с беспорядочным обстрелом. Среди осаждавших было свыше четырех тысяч матросов, до трех тысяч солдат и три тысячи двести рабочих-красногвардейцев.

Как ни странно, «наступавшие» рассчитывали захватить во дворце премьера А.Ф. Керенского. Между тем он на глазах у многочисленных толп, «осаждавших» Зимний, спокойно выехал в сторону Гатчины в собственном автомобиле, сопровождаемый машиной американского посольства. Он направлялся туда, рассчитывая на верные правительству войска. Поездка оказалась безнадежной.

Старая власть была обречена. Стоит, однако, уточнить детали происходившего, используя ранее неизвестные источники. Их анализ показывает, что власть скорее развалилась сама по себе, нежели была свергнута восставшим народом.

В прошлом считалось, что захват власти большевиками готовился в большой тайне. На деле трудно представить себе «заговорщиков», выступления которых ждали на протяжении нескольких месяцев. Между тем события развивались довольно вяло, хотя сам В.И. Ленин стал требовать от своего окружения решительного выступления почти сразу после июльских событий. Он упорно доказывал, что «кризис назрел», «промедление смерти подобно», ибо силы контрреволюции растут. Увы, его предложения «защитить революцию» не вызывали энтузиазма среди большинства большевистских лидеров.

Дело в том, что надежды на «мирный» и «законный» переход власти к Советам на готовящемся их всероссийском съезде у других большевистских лидеров всё еще сохранялись. Трудно сказать, что сыграло при этом решающую роль: остаточные «иллюзии» парламентаризма, привычка к легальной деятельности, боязнь потерпеть поражение. Как бы то ни было, от письменных призывов Ленина словно отмахивались; его воинственные предложения оставались втуне. Считалось, что Ленин попросту оторван от событий.

Между тем, кризисные явления в стране нарастали. Учитывая это, одна часть большевистских руководителей считала, что следует действовать согласно воле будущего Учредительного собрания, другие рассчитывали прийти к власти с санкции II Съезда Советов. И только Ленин требовал немедленного восстания против существующего правительства. Однако события разворачивались скорее стихийно.

Желающих защищать старую власть почти не осталось. Инженер П.А. Пальчинский, словно по недоразумению став начальником обороны Зимнего дворца, констатировал «беспомощность» и «безнадежность настроений» у военных руководителей, отсутствие планов защиты правительства, общий «кавардак», «растерянность и вялость офицеров и отсутствие настроения у юнкеров» — они стремились покинуть дворец.

Тем временем В.И. Ленин отправился с конспиративной квартиры в Смольный. Однако его неожиданное появление там вряд ли особенно ускорило ход событий. Он потребовал от представителей Военно-революционного комитета (ВРК) скорейшего захвата телеграфа, телефона, мостов и вокзалов. Эти призывы скорее относились к области риторики, так как солдатские массы склонялись к нейтралитету, однако кольцо окружения Зимнего дворца все же сжималось. Сыграло свою роль и то, что многочисленные солдатские казармы были расположены намного ближе к Зимнему дворцу, чем военные училища. Наконец, в 10 часов утра 25 октября ВРК выпустил знаменитое обращение «К гражданам России». В нем утверждалось, что «Временное правительство низложено», а государственная власть «перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно- революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона». Мнения самих рабочих и солдат, впрочем, никто не спрашивал. Этот документ, скорее, был призван оказать воздействие на многочисленную массу колеблющихся, не решивших, с кем они.

Военно-революционный комитет состоял не только из большевиков, в его состав входили и так называемые левые эсеры. Нельзя сказать, что он был вполне управляем со стороны большевистского руководства. Поначалу собирались захватить Зимний дворец в полдень. Затем сроки переносились последовательно на три часа дня, затем на шесть вечера. Наконец, никаких сроков уже не назначали. Слишком многим хотелось избежать кровопролития, а потому события развивались стихийно. В их основе лежал не политический расчет, а скорее противоречивые эмоции: от готовности расправиться с «буржуями» и пограбить «награбленное» до желания остаться в стороне от пугающего хаоса.

В самом дворце, в большом Малахитовом зале, заседало Временное правительство, точнее его часть — некоторых министров попросту не пустили во дворец. Собравшиеся констатировали безнадежность положения.

Противники большевиков словно уподобились зрителям, не знающим, как оценить развертывающуюся перед ними непривычную пьесу. Командующий Петроградским военным округом Г.П. Полковников через четверть часа после появления обращения ВРК сообщал, что «положение в столице угрожающее», «идет планомерный захват учреждений, вокзалов, аресты». Вскоре члены Временного правительства его сместили, заменив еще менее подходящей фигурой министра социального обеспечения кадета Н. М. Кишкина. Многие противники большевиков были убеждены, что «петроградский гарнизон снимает Временное правительство как горничная тряпкою пыльную паутину». Масса обывателей, привыкшая к пертурбациям во власти, даже не задумывалась о происходящем.

Особенностью событий ночи с 25 на 26 октября 1917 года была их крайняя хаотичность. Представления об «образцово осуществленном большевистском перевороте» не выдерживают никакой критики — толпы, окружавшие Зимний дворец, если и стремились проникнуть внутрь его, то скорее из чистого любопытства. Что касается защитников Зимнего, то они представляли собой еще более недоумевающую и растерянную массу.

Среди оборонявшихся можно выделить несколько численно неравноценных групп. До 9 часов вечера 25 октября в Зимнем находились так называемые ударники (офицеры и солдаты особых «батальонов смерти»). Но они покинули дворец, считая, что их место на фронте, а не в тылу. Вторую представляли уральские казаки (три сотни). Они также ушли из дворца около 9 часов вечера, оставив пулеметы и орудия юнкерам.

Другой боеспособной группой защитников Зимнего дворца могли стать офицеры (помимо тех, которые возглавляли юнкерских роты). Увы, похоже, что основная их масса попросту перепилась и занялась выяснением отношений между собой. К оборонявшимся примкнула группа настроенных по- боевому инвалидов — георгиевских кавалеров (более 40 человек). Однако, вряд ли они вдохновили своим присутствием остальных.

Еще одну группу оборонявшихся (полурота — 136 человек) составляли женщины-ударницы. Они также пытались покинуть дворец, считая, что их место на фронте. Однако это не удалось — ударницы попали под обстрел, причем одна из них была смертельно ранена.

Самую многочисленную группу оборонявшихся составляли юнкера. В принципе они представляли наиболее дисциплинированную и послушную власти часть вооруженных людей в российских городах. Но они обычно поддерживали относительный порядок одним фактом своего присутствия, а в качестве активной военно-полицейской силы использовались редко. Значительная часть юнкеров придерживалась умеренно социалистических ориентаций. Среди них было немало беженцев из западных губерний. Обладая достаточным образованием, они надеялись в военных училищах переждать российскую смуту. Последующие протоколы допросов некоторых из них показывают, что их призвали во дворец для «борьбы с погромами» и несению караульной службы, а не для его обороны.

Общую численность войск, так или иначе привлеченных к защите дворца, можно установить довольно точно: к 6 часам вечера внутри него сосредоточилось до двух тысяч штыков. Это была внушительная сила, при продуманной обороне, а, главное — решимости сражаться, с ее помощью можно было сдержать нападавших противников, организованных не лучшим образом. Но «боевого духа» защитникам Зимнего как раз и не хватало.

Некоторые юнкера, едва прибыв во дворец, вновь начали митинговать. Призывы Пальчинского исполнить свой долг и защитить законную власть отнюдь не вдохновили их. В сущности, защищать Временное правительство было некому — недоучившиеся военные инженеры и врачи могли оказать серьезное сопротивление разве что с отчаяния.

С чисто военной точки зрения организовать эффективную оборону дворца силами в две тысячи штыков против двенадцатитысячной массы не желавших лезть под пули людей, было совсем не трудно. Стрельба по дворцу началась независимо от юнкеров, готовых также объявить «нейтралитет». В ответ из орудий на Дворцовой площади велась только одиночная холостая стрельба — этого хватало на то, чтобы временно рассеять, но тем самым и основательно раздразнить толпы «восставших». Между тем военные власти бессистемно и с запозданием реагировали на просьбы о присылке войск в центр страны. Находящийся неподалеку штаб Петроградского военного округа был переполнен праздношатающимися, включая всевозможных, как сообщалось, «авантюристов, ораторов, агитаторов».

В чисто военном отношении «штурмующие» были подготовлены не лучше оборонявшихся. Многими двигало желание прихватить что-нибудь для себя в царских покоях. К тому же пребывание внутри помещения казалось им более привлекательным, нежели сидение у костров или непонятные перемещения по улицам на холодном петроградском ветру. Создается впечатление, что руководители противостоящих лагерей действовали почти наугад, но при этом за антибольшевистскими силами стояла слабеющая инерция слепой репрессивной машины, а за их противниками — энергия растущего хаоса.

Однако «восстание» развивалось крайне вяло: два холостых выстрела знаменитой «Авроры» в 9 часов 40 минут вечера отнюдь не вдохновили солдат и красногвардейцев на решительные действия. Сигналы, а затем и орудийная стрельба с Петропавловской крепости также запаздывали: то пушки оказывались неисправными, то нужных снарядов не находилось. Наконец, около 11 часов вечера начался обстрел Зимнего дворца. Большинство снарядов разорвалось над Невой, но один из них разбил угловое окно над залом, где заседали члены Временного правительства. Ни о каком сопротивлении они уже не помышляли.

С другой стороны, никто не собирался штурмовать Зимний дворец через Дворцовую площадь: его «захват» состоялся скорее в результате стихийного проникновения любопытствующих солдат и матросов со стороны Миллионной. Обычно они разоружались юнкерами. Однако постепенно внутри дворца скопилось куда больше «нападавших», чем его «защитников». Тогда последовал обратный процесс: началось разоружение юнкеров. Процесс был почти бескровным: точно известно, что лишь на следующий день один матрос выстрелом в голову убил одного из арестованных юнкеров во время препровождения их в Петропавловскую крепость.

Тем временем в Смольном заседал II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. По сведениям «Рабочей газеты», к моменту его открытия явилось 562 делегата. Среди них было 252 большевика, 155 эсеров различной ориентации, остальные представляли более мелкие партийные группы. Были и беспартийные. Присутствовали также многочисленные «гости», включая иностранцев. Формально на съезде не оказалось необходимого кворума: требовалось не менее 2/3 делегатов от численности предыдущего съезда Советов. Но «нелегитимности» проходящего съезда как будто никто не замечал. Все понимали, что решающие события происходят за его пределами.

Поначалу делегатам съезда пришлось стать свидетелями длительных препирательств между большевиками и умеренными социалистами, говорившими о преступности вооруженного выступления против законного правительства. В конечном счете, противники большевиков покинули съезд в знак протеста против насилия над «волей народа». Большевикам осталось лишь перехватить власть, от борьбы за которую их противники явно отказывались. Это облегчило задачу по проведению в жизнь пресловутых «ленинских декретов».

Усилиями большевистской пропаганды II Съезд Советов предстал поистине судьбоносным. На деле психологическая атмосфера съезда стороннему человеку могла показаться странноватой. «…Никакого подлинного энтузиазма и глубокой серьезности — так, обыкновенный митинг...», — уверяли очевидцы. Казалось, все пребывали в полусонном ожидании развязки.

Тем временем события в Зимнем к развязке близились. Около 2 часов ночи в зал заседания Временного правительства ворвалась возбужденная толпа, готовая расправиться с министрами. Ее с трудом успокоил Антонов-Овсеенко, объявивший, что Временное правительство арестовано. Министров не без труда переправили в Петропавловскую крепость.

А между тем, на Съезде Советов, с которого большевики взялись отсчитывать «эру социализма» в России, не было принято никаких социалистических решений. Съезд просто дозволил крестьянам доделить землю, а солдатам дал понять, что зимовать в окопах необязательно. Более того, все граждане получили гарантию, что выборы в Учредительное собрание пройдут в срок. На этом фоне известие о появлении чисто большевистского правительства — Совета народных комиссаров — не особенно впечатляло.

Историческая символика не всегда совпадает с реалиями прошлого. Из двух знаменитых декретов съезда, вроде бы самолично написанных Лениным, один был воспроизведением собранных эсерами крестьянских наказов о земле, где говорилось о ее «социализации», то есть о переходе под контроль крестьянских общин (которым вместе с тем предлагалось как- то ужиться с подворным землевладением).

Декрет о земле Ленин зачитал «спотыкаясь и путаясь» в силу неразборчивости текста. Трудно утверждать, что он «навязал свою волю», скорее он попытался упорядочить то, чего жаждали крестьянские массы. «Эпохальный» документ не вызвал никаких прений, лишь один делегат был против (при 8 воздержавшихся), а масса присутствующих, как отмечали наблюдатели, «рукоплескала, вставала с мест и бросала вверх шапки».

Другой большевистский акт — Декрет о мире был не законодательным актом, а то ли призывом, то ли пожеланием — превратить «войну империалистическую в войну гражданскую» (мировую). Разумеется, он был утопичным. Но и то, и другое могло быть истолковано массами по- своему. Это также помогло последующим пропагандистским усилиям большевиков: революция была объявлена «миролюбивой», триумфальному шествию которой могли помещать лишь «международные империалисты».

Как ни парадоксально, лишь 75% формальных сторонников Ленина поддержали лозунг «Вся власть Советам!», 13% рядовых большевиков устраивал девиз «Вся власть демократии!», а 9% даже считали, что власть должна быть коалиционной. Однако эти странности «общенародной поддержки» большевизма не замечались десятилетиями.

Вернемся к дворцу. Обилие среди юнкеров лиц с «нерусскими» фамилиями не должно удивлять: в петроградские военные училища шли безработные беженцы из прибалтийских губерний — им попросту некуда было деваться. К тому же в военные школы хлынули всевозможные «карьеристы тыла». Ну, а евреи очень активно шли в военные училища уже потому, что им это впервые было разрешено — так они пытались повысить свой социальный статус.

В любом случае, юнкера явно не относились к числу тех, кто был готов стрелять в солдат и матросов — это ясно из протоколов допросов. Возможно, знай они, что их ожидает в качестве пленников, они вели бы себя по- другому.

Совершенно очевидно, что в массе своей юнкера не желали участвовать в гражданской войне. Со своей стороны, большинство нападавших вовсе не отличалось «классовой» агрессивностью. Солдаты броневого батальона в Петрограде, на которых надеялись обе стороны, упорно хотели сохранить нейтралитет, солдаты, блокировавшие Зимний, совершенно не понимали, в какой акции они участвуют — их уговорил принять сторону большевиков Н.В. Крыленко, представивший дело так, что те всего лишь обороняются.

«Штурм Зимнего» складывался из бесчисленного множества неопределенностей. Страх непредсказуемости — обычное состояние людей, оказавшихся в исторической «точке бифуркации» — в полном смысле слова правил событиями, заставляя людей моментально звереть и столь же быстро остывать от гнева при «прояснении» ситуации.

Вспышки ненависти, переполнявшие победителей, менее всего были порождены «классовым сознанием». Не случайны были антисемитские настроения среди нападавших. Еврейские газеты с ужасом сообщали, что «люди, ворвавшиеся в Зимний дворец по приказу Бронштейна, бешено выкрикивали: «Дайте нам жида Керенского!». Писали также, что революционные солдаты с особой охотой расправляются с юнкерами-евреями. Так, сообщалось, что на Преображенском еврейском кладбище в присутствии тысячной толпы было предано земле до 50 жертв большевистского переворота. Среди похороненных было 36 юнкеров военных училищ. Но они были убиты не в Зимнем, а позднее — при захвате Владимирского военного училища с целью разоружения юнкеров. Если количество жертв не преувеличено (что в те времена было делом обычным), то в роли палачей могли выступить скорее известные своей революционной оголтелостью матросы. Поэтому можно сказать, что защитникам Зимнего «повезло».

Впрочем, падение Временного правительства никем не воспринималось всерьез. Правда, некоторые солдаты заявляли, что старого правительства, «слава Богу», уже нет. Однако некоторые представители культурной элиты ухитрялись увидеть в происходящем своего рода эстетизированную символику. Через неделю после переворота известный художник и искусствовед А. Бенуа радовался, что «из- за выпавшего снега сразу все стихло». А у Зимней канавки можно было наблюдать «романтическую картину»: «блеск пылающих костров за черным силуэтом парапета моста», в которую органически вписывались «греющиеся у костров солдаты». Исторический нарратив дробится на события, которые каждый очевидец воспринимает по-своему, успокаивая тем самым свое мировосприятие, смущенное непонятным хаосом.

 

Разумеется, в исторической памяти длительное время сохранялась совершенно иная картина «штурма» или «захвата» Зимнего — ставшего важнейшим символическим актом победы «первой в мире социалистической» Октябрьской революции. Но современники воспринимали произошедшее иначе: продолжало действовать и издавать указы так называемое Временное правительство в изгнании; основная часть населения ожидала созыва Всероссийского Учредительного собрания, в длительность пребывания большевиков у власти никто не верил. Сами большевики не ощущали прочности своего положения. Поэтому они не спешили с «классовым» насилием, а их правительство, названное Советом народных комиссаров, несмотря на обилие выпускаемых декретов, также называлось Временным — пусть, в отличие от свергнутого, «рабоче-крестьянским». Миф о победоносном Октябрьском вооруженном восстании, увенчавшем «Великую Октябрьскую социалистическую революцию», утвердился намного позже, его воздействие на сознание в некоторой степени сохраняется и сегодня.

Что же в действительности случилось в октябре 1917 года? Вновь, как и в феврале 17-го, произошел скорее саморазвал недееспособной власти, нежели ее насильственное свержение. Большевики пришли к власти скорее с помощью стихийного бунта, вызванного презрением к негодному правительству, нежели организованного восстания. Объяснить парадоксальность этой ситуации с помощью известных идеологических постулатов было достаточно трудно, что и облегчило возникновению целого ряда «более понятных» мифов.

Владимир Булдаков — доктор исторических наук.

ЗС 11/2017

Номера журнала

 

Читать номера on-line

 

вернуться


Карта сайта | Контактная информация | Условия перепечатки | Условия размещения рекламы

«Сайт журнала «Знание-сила»» Свидетельство о регистрации электронного СМИ ЭЛ №ФС77-38764 от 29.01.2010 г. выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)
© АНО «Редакция журнала «Знание-сила» 2012 год

По техническим вопросам функционирования сайта обращайтесь к администратору

При поддержке медицинского портала ОкейДок


Rambler's Top100
av-source