Знание-сила

Знание-сила научно-популярный журнал

Вход Вход
iiene     
Он-лайн ТВ Знание - Сила РФ Проекты Фотогалереи Лекторий ЗС

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Горячая новость:
Подписаться на журнал "ЗНАНИЕ-СИЛА" стало проще
 

 





СВЕЖИЙ НОМЕР

Главная тема:

Тексты и История


Органические молекулы в космосе
 
 

 Самое интересное 
Самые яркие статьи за все годы существования журнала. Пока выложены только статьи 2007-2010 годов, но мы работаем над продолжением этого.
«Грабли» истории

Игорь Андреев

Отечественная история – хороший иллюстратор многих наших пристрастий и привычек. Например, к неизбывному стремлению периодически наступать на одни и те же грабли. Можно даже сказать, что это занятие стало своеобразной национальной игрой, в которой мы, кажется, добились выдающихся результатов.

В данном случае мы имеем в виду наше стереотипное восприятие власти, точнее, каждого нового правителя в момент его прихода к власти. Правила, хотя и с исключениями, распространяется как на правителей далекого прошлого, венчанных и невенчанных (типа Петра III) государей, так и на советское и даже постсоветское время. Если это восприятие выразить графически, то в большинстве случаев кривые здесь удивительным образом совпадут: в начале правления – трепетное ожидание, иногда даже восторг (кривая резко вверх), в конце, а то и раньше – глубокое разочарование (кривая вниз).

Строго говоря, в таком восприятии нет ничего удивительного. Политологи подтвердят, что оно типично для большинства стран. Ожидания сменяются разочарованием, ибо что есть реальная политика, как, в лучшем случае, не частичное исполнение обещанного, в худшем – заурядное надувательство? Но наш случай патологический. Ибо ожидания у нас традиционно завышенные. До уровня ожидания чуда, способного в момент изменить жизнь к лучшему. Несомненно, подобные стереотипы обыденного сознания восходят к древнейшим архетипам, патриархальному и патрональному восприятию властителя, этого заглавного актера в пьесе про справедливого Судию, Защитника и Отца Родного. Свою лепту привнесла и византийская вариация сакрализации власти, которая на отечественной почве мутировала в тип российского правителя – всемогущего земного наместника Бога, власть которого ограничена лишь традицией и заповедями. С момента первого венчания на царство в поучительной проповеди митрополитов, а позднее патриархов сквозила мысль об особом положении монарха «...Тебе бо Господь Бог избра в себе место, постави на твоем отечестве...». «Статус» наместника был воспринят «тленными царями» едва ли не буквально. В середине XVII века второй Романов, стараясь строго ступать по следам своего первовенчанного «деда» Ивана Грозного, подписывался как «наместник самого Бога на земле».

Чины венчания напоминали монарху о еще одной его первейшей обязанности – «любить правду». При этом царь и великий князь трактуется в источниках как «правда мира сего», и в беспрекословном исполнении повелений того, кому дана власть от Бога, соответственно заключается «правда» самих подданных. При всей широте средневекового понятия «правды», один из главных ее смыслов – справедливый миропорядок, который и должен был создавать и поддерживать монарх. Так стереотип справедливости дополнялся представлениями о стабильности и благоденствии, связанноыми с правлением щедрого и милостивого богоданного государя, избавителя от всех прежних «неправд».

«Патология» завышенных ожиданий – это также проявление отдаленных, а, может быть, и не очень отдаленных отзвуков мессианских обязанностей, возложенных историей на московских правителей. Сформировавшись как реакция на крушение Византии в середине XV века, мессианская идеологема наделила московских государей особой ответственностью за сохранение православия – «большого христианства», существование которого во всей чистоте и полноте возможно лишь в рамках Православного Царства. Царство же это осталось в единственном числе – Московская Русь. «Мессианская нагрузка» вовсе не была отвлеченной теорией, которая позволяла преодолеть «страх одиночества» в «век русского одиночества» (не осталось православных царств!). И не только в смысле реальной политики, воплощавшей в действительность мессианскую идеологему – православные кресты над «святой Софией» или освобождение от турецкого владычества «окованных братьев-братушек» на Балканах. Мессианство стало неотъемлемой частью обыденного сознания государей и их подданных, влияя на их представления, чувства, менталитет. Даже новое время не ослабило этого давления. Оно лишь побудило «перевести» на светский язык то, что прежде осознавалось и воспринималось через веру.

Но помни: быть орудьем Бога
Земным созданьям тяжело.
Своих рабов Он судит строго,
А на тебя, увы! Как много
Грехов ужасных налегло.
(А. Хомяков)

Идея мессианства, начав свое путешествие по российской истории с теории «Москва – Третий Рим», в XVIII–XIX веках приобрела имперскую окраску, а в XX веке трансформировалась в коммунистический призыв строительства нового общества, дорогу к которому для всего человечества прокладывал уже не «народ-богоносец», а «советский народ-первопроходец».

Пути развития массового сознания столь сложны и запутаны, что следовать по ним крайне трудно. Тем не менее, существует безусловная связь между «мессианской» составляющей, присутствующей в обществе, с надеждами на нового правителя, призванного ее воплотить в жизнь. Первое, наряду с иными представлениями, питает и подкрепляет второе. Перемены ассоциируются с обновлением, новым шагом к заветным на тот момент целям. Следует признать необычайную устойчивость и крепость стереотипа ожидания. Но надо также признать и нашу… «неправоту». Как бы и когда бы в последующем общество ни ругало новую власть и нового правителя, оно само во многом повинно в постигшем его разочаровании: значительная часть возлагаемых на власть задач в «нормальном» обществе адресуются и решаются совсем не правителем, а самим обществом, его способностью, намерением и волей позаботиться о собственном благополучии. Понятно, что власть обязана обеспечить правовые и политические условия для этого. Но не более. Возлагая на власть тотальную заботу о благополучии и «кормлении», связывая с ней несбыточные мессианские мечтания, общество невольно превращается в иждивенца, лишенного инициативы и ответственности. Даже участие элиты в делах государственных в нашей истории было на порядок ниже, чем на Западе.

«Про то ведает Бог да великий государь», – эта сакраментальная фраза, поражавшая заезжих дипломатов, слетала с уст придворных не только потому, что они опасались давать какую-то информацию излишне любопытствующим иностранцам. Стереотипная фраза была вполне адекватным выражением ментальности социума.

Обратная сторона такой общественной инертности и инфантильности, как уже отмечалось, – «воспроизводство» ожидания «чуда» при каждой смене власти. В принципе, наше «граблеведение» не утратило своей актуальности до настоящего времени. «Низы» продолжают верить в чудо, «верхи» обещать его. Меняется лишь само проявление «чудодейственного» исправления жизни – от просто «социализма» до «социализма с человеческим лицом», от «демократической России» до России – родины «прорывных» нанотехнологий. При этом наступающее разочарование также воспринимается почти как норма: опыт таков, что от власти не ждут ничего хорошего. Тем не менее, при каждой смене правителя общество сыграло согласно правилам, при которых каждый «обманываться рад».

Завышенные ожидания побуждают фокусировать внимание на личности правителя в надежде обнаружить у него «сверхъестественные» задатки. Современники, а следом за ними и потомки, щедро расставляли и расставляют оценки удачливым и совсем неудачливым правителям. Из этих оценок складываются некие идеальные образы, которые служат примером для подражания, или, напротив, предостережения и осуждения. Случалось, что эти идеальные «лекала» приобретали новые «размеры» и «допуски»; иногда даже полученный идеал, преподносимый в назидание очередному правителю, разительно расходился со своим прообразом. Но поскольку в оценке всегда присутствовала нравственная составляющая, нередко оттеснявшая на задний план рациональную, подход со временем превратился в традицию, причем в традицию равно важную для тех, кто правил и кем правили. Первым хотелось нравится подданным, для чего следовало поддерживать настрой на «чудо», вторым – когда-нибудь все же задышать с облегчением: наконец-то повезло с правителем!

Сами эти воздыхания никогда не отличались постоянством. Удивительным образом вздох облегчения мог превратиться в выдох огорчения и наоборот. И все потому, что время, сравнивая времена, все переиначивало. В середине 1790-х годов порядком поднадоевшая Екатерина II казалась многим досадной преградой: стара, податлива на капризы фаворитов, и добро б таких, какие были прежде – потемкинского ума и хватки. Но предпочтение было отдано Платону Зубову, «дуралеюшке», прыгнувшему через альков из секунд-майора в графы и генерал-губернаторы. Такой оскорбительный фаворитизм, точно увеличительное стекло, самым наглядным образом демонстрировал уже пороки системы. «В наших делах господствует неимоверный беспорядок. Грабят со всех сторон; все части управляются дурно, порядок изгнан отовсюду…», – жаловался своему другу В.П. Кочубею за десять месяцев до кончины императрицы ее любимый внук, будущий император Александр I.

Неудивительно, что многие поневоле смотрели в сторону Гатчины, где ждал своего часа озлобившийся Павел. Смотрели с такой близорукой надеждой, что насаждаемую здесь муштру принимали за дисциплину и порядок, павловское самодурство – за целеустремленность, ведущую к «царству справедливости».

Он хочет счаcтья миллионов,
Полезных обществу законов…
…………………………………..
В руках его весы Фемиды:
От сильных не страшусь обиды,
Не буду винен без вины.

То лишь отдельные, мягко выражаясь, не лучшие, но вполне искренние строки Карамзина по поводу Павловского восшествия на престол. Строки с «программой» ожидаемых перемен. И что же? Ждать пришлось недолго. Вкусив вместе с остальными гатчинские, растиражированные на всю Россию порядки, Карамзин быстро поумнел. «Чуда» не случилось. Эталон справедливости удивительно скоро обратился в образец тирана, «чаемое царство Разума» – в торжество дикости и произвола. Зато как заблистала «пожилая дама нерусского происхождения», как легко были прощены все ее пороки! Даже уже и не пороки – простительные слабости, неизменные спутники доброго и доверчивого сердца. Екатерина очистила самодержавие от «примесей тиранства» и обеспечила успехами образования и науки «спокойствие сердец», – восклицает теперь Карамзин. Историк и литератор раскаивается в прежней «черной неблагодарности». И тут же поясняет причины своего ослепления: все потому, что от дарованной царицей «привычки к добру уже не чувствовали всей цены оного… Доброе казалось нам естественным необходимым следствием порядка вещей, а не личной Екатерининой мудрости». Потребовался Павел, чтобы уразуметь Российский вариант порядка вещей и крепко запомнить, что «естественно», а что «даровано» и как они уживаются друг с другом.

Однако проходит время, а с ним одни ожидания сменяются новыми разочарованиями и вот уже осмеянное, растоптанное время Павла вместе с его создателем обретают привлекательные черты. Работая в канун Первой мировой войны над романом «Державин», В.Д. Ходасевич заметит: «Когда русское общество говорит, что смерть Павла I была расплатой за его притеснения, оно забывает, что он теснил тех, кто расширялся слишком широко… Он любил справедливость – мы к нему несправедливы». Здесь Ходасевич – не только историк, но и человек, транслирующий очередные общественные ожидания справедливого устройства, о котором в канун первой революции мечтали и которое в очередной раз оказалось миражом…

В 1801 году другой литератор, Г. Глинка на контрасте с павловским царствием напоминал, что величие Екатерины не столько в блистательных победах, сколько в том, что она «просветила умы россиян, что образовывала их сердца и – соделала человеками». Но еще до Карамзина и Глинки сам Александр I в своем первом Манифесте апеллировал к памяти императрицы, обещая править «по законам и сердцу бабки нашей Екатерины Великой». Аллегория для современников вполне прозрачная: по закону – значит без самодурства, по сердцу – по совести. Такая «реклама» предстоящего царствования воспринималась всеми как выигрышный билет в лотерею, в самом деле, что может быть лучше и приятнее совестливого и уравновешенного правителя?

В эйфории первых месяцев александровского престоловладения ощутим еще одно проявление типично российского отношения к власти. Если последней по самой ее исторической роли уготовано мессианство, то неизбежно появится и Мессия. Собственно, это то, о чем уже шла речь выше: восприятие нового правителя не просто восторженное, а прямо-таки религиозное.

Сердца дышать Тобой готовы:
Надеждой дух наш оживлен…

Это – снова Н. Карамзин. И опять – «Ода» на восшествие на престол. Только уже не в честь убиенного Павла, а в честь соучастника убиения, сына Александра…

Так милое весны явленье
С собой приносит нам забвенье
Всех мрачных ужасов зимы

«Александровская весна», как известно, оказалась довольно короткой и как-то незаметно и скоро перешла в позднюю осень с истаявшими надеждами и скромным урожаем реформ. Разочарование, горькое разочарование, – вот итог этого царствования, толкнувшего декабристов выйти на Сенатскую площадь.

Тяжкое отрезвление от хмельных восторгов очередного восшествия формировало в обществе своеобразные защитные «реакции». Истосковавшиеся по переменам либералы середины XIX века делили историю России на счастливые и несчастные царствования, которые шли через раз: счастливая Елизавета, несчастный Петр III, счастливая Екатерина II, несчастливый для страны Павел I. Такая, с позволения сказать «арифметика», заставила встретить вступление на престол Александра II c очередным приливом восторга, который был подкреплен «историческим опытом». Эйфория, как известно, прошла довольно быстро, сделав всех если не несчастными, то по крайней мере недовольными. Либералов – тем, что реформы не зашли далеко, консерваторов – что, напротив, зашли слишком...

Мы не станем перекидывать «мостик» в более поздние времена. Но внимательный читатель легко найдет аналогии в недавнем прошлом. Причем эти аналогии могут быть подкреплены не только историческими фактами, а и личным опытом: с 80-х годов прошлого столетия среднее и старшее поколения россиян обитают в пространстве великих надежд и их не менее оглушительных крушений.

Трудно сказать, насколько традиция завышенного «ожидания» довлела над приходящим к власти. У нас как-то не принято задумываться об этом. Внутренняя рефлексия правителей – не предмет пространных описаний. Но если обратиться к прошлому, то можно найти немало примеров того, сколь неподъемен был этот груз для некоторых правителей. Как бы историки скептически ни относились к воспитанию наследников в средневековье или Новое время, ощущение долга и ответственности за Царство присутствовали в их сознании. Обязанность соответствовать не только образу идеального правителя, но и правителя, адекватного общественным ожиданиям, влияла на чувства и поступки монархов. В окружении советников, в размышлениях наедине с собой монарх должен был делать выбор. Источники немногословны в рассказе о том, как он происходил и чего стоил. Особенно молчаливы средневековые источники, для которых было не свойственно повествование о внутренних терзаниях. Но даже Новое время с его мемуарами, дневниками и письмами не сильно балует исследователей. По-видимому, это молчание не совсем случайность: высота сана, богоизбранность, пускай и отредактированная в своем осознании светской культурой, всегда обрекали монарха на вершинное одиночество. Советников много – Помазанник один. Судя по всему, для человека, обремененного такой ответственностью, спасительными оказывались вера и какой-то главный, неопровержимый принцип. Этим (упрощая ситуацию), по-видимому, руководствовался Николай II, считавший своим долгом передать наследнику неизменным «самодержавство», некогда полученное им от царя-охранителя Александра III. Сдвинуть его с этой позиции не сумели не только либеральные ожидания начала правления, но даже революция.

В «механике» принятия решений русскими монархами явственно видно обращение к себе, к своему «внутреннему голосу». Позднее биографы станут утверждать, что нередко этот «внутренний глас» оказывается подозрительно близок к советам того или иного государственного деятеля, очередного фаворита. Возможно, это так. Но психологически, на уровне биографического жанра, важно, что сам монарх искренне верил тому, что он следует внутреннему, ему одному доступному посылу. Отсюда – удивляющее историков упорство, или, точнее, губительное упрямство российских монархов, начиная с Ивана Грозного и кончая тем же Николаем II, которые, вопреки, казалось бы, здравому смыслу и требованиям времени, цеплялись за абсурдные решения и обветшалые государственные институты. Но, повторимся, для них-то их неуступчивость вовсе не ослепление. Они исполняли свой долг, вещали и выражали высшую волю! В момент вступления на престол, когда сокрушенная ударом Екатерина умирала в своей спальне, возбужденный Павел нашептывал графу Ф. Ростопчину: «Погодите, мой друг, погодите. Я жду сорок второй год. Бог поддерживает меня; быть может, он дарует мне силу и разум, чтобы управлять государством, которое он мне вручает. Положимся на Его милость».

Мы вовсе не собираемся проецировать монархический вариант ответа на общественные ожидания на правителей XX века. Однако представляется, что и они вращались в том же заколдованном кругу, что и общество, сгибаясь под непосильной тяжестью бремени власти. Говорим не для их оправдания – какое уж здесь оправдание! А для учета тех стереотипов, которые равно довлели над теми, кто правил и кем правили.

Формально мы уже давно живем в светском обществе, где господствует рациональное сознание. Но в действительности это рациональное сознание нередко есть не что иное, как очередное проявление традиционного мифологизированного сознания. И роль истории в поддержке подобных стереотипов по-прежнему высока, особенно если эти стереотипы, в полном соответствии с цивилизационным кодом, рядятся в патриотические одежды. Жажда «чуда» по-прежнему неистребима, как и потребность «чудодействовать».

Это – нормально, когда при смене власти общество выдвигает свои требования. Ненормально – когда оно жаждет «чуда» немедленных прорывов. На самом деле было бы неплохо понизить «градус» ожидаемого «чудотворения» и перейти к деловому сотрудничеству, побуждая власть служить обществу, а не совершать «чудеса» внезапного «исцеления». Необходима «перекодировка» обыденного сознания, отказ от привычных стереотипов и форм поведения, настрой на иной характер сотрудничества власти и общества. «Граблеведение» слишком скорбная тема, чтобы пополнять ее новыми примерами бесплодных ожиданий и горьких разочарований.

ЗС 11/2012

Номера журнала

 

Читать номера on-line

 

вернуться


Карта сайта | Контактная информация | Условия перепечатки | Условия размещения рекламы

«Сайт журнала «Знание-сила»» Свидетельство о регистрации электронного СМИ ЭЛ №ФС77-38764 от 29.01.2010 г. выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)
© АНО «Редакция журнала «Знание-сила» 2012 год

По техническим вопросам функционирования сайта обращайтесь к администратору

При поддержке медицинского портала ОкейДок


Rambler's Top100
av-source