Знание-сила

Знание-сила научно-популярный журнал

iiene     
Он-лайн ТВ Знание - Сила РФ Проекты Фотогалереи Лекторий ЗС

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 





СВЕЖИЙ НОМЕР


Органические молекулы в космосе
 
 
 Самое интересное 
Самые яркие статьи за все годы существования журнала. Пока выложены только статьи 2007-2010 годов, но мы работаем над продолжением этого.
Загадки крепостного права

Александр Горянин

Этой статьей мы заканчиваем трилогию Александра Горянина, начатую  в предыдущих номерах.

Вырождение крепостного права

В Госархиве Орловской области хранятся материалы суда над дворянами Кромского уезда Трубецкими. За систематические издевательства над крепостными княгиня Надежда Трубецкая была в 1853 году сослана на жительство в Иркутскую губернию «с заключением на четыре года и воспрещением въезда в другие сибирские губернии в течение 12 лет». Следствие о жестоком самодурстве мужа и жены Тютчевых из той же губернии распорядился провести сам Николай I. Помещичья чета также была отправлена в Сибирь.

Помещичья Россия в типовом своем воплощении была патриархальной в мягкой версии. Всякая за длительное время сложившаяся социальная конструкция так или иначе внутренне уравновешена. Постоянно встречаясь в церкви, крестьяне и помещики «были включены в сакральное единство исповедующих одну религию» (А.А. Грякалов). Это не могла не отметить критическая, но честная русская литература. У Гончарова помещица Бережкова, олицетворяющая «консервативную Русь», управляет имением якобы «деспотически и на феодальных началах», но на деле относится к крестьянам, как к детям. Она без церемоний выгоняет важного губернского чинушу, выказавшего крепостнические замашки. У Тургенева сердобольная помещица Липина навещает больную старуху-крестьянку, а «смазливая крестьянская девушка» отбривает дворянина Пандалевского. Тот же Тургенев не придумал, а подсмотрел где-то в жизни «мягких бар» Николая и Аркадия Кирсановых. У Гоголя дворовые слуги пререкаются с господами, не ставят их ни в грош, передразнивают. Развязный Видоплясов у Достоевского – один из длинной плеяды слуг, явно презирающих своих господ. Добролюбов, обсуждая образ Обломова, ставит диагноз: «Он раб своего крепостного Захара». Заодно вспомним, каким раем на земле была Обломовка. И, наконец, примеры не из литературы, а из жизни (но все же около литературы): теща Пушкина Наталья Ивановна Гончарова, четверть века безвыездно живя в своем селе Ярополец, имела любовные связи с крепостными; бесконечно преданный Пушкину «дядька» Никита Козлов был «поэтом и большим начетчиком».

Красок добавляет мемуаристика. М.П. Погодин, сам сын крепостного (управителя домами П.И. Салтыкова в Москве), впоследствии отпущенного на волю, приехал в 1813 году в глухое село Медынского уезда Калужской губернии к бабушке, все еще крепостной Салтыкова, и нашел у местных крестьян «много книг». Карамзин гордился тем, что в числе его подписчиков (а он издавал «Московский журнал», «Вестник Европы», «Детское чтение», альманахи) были «просвещенные земледельцы – крепостные графа Шереметева». Отпущенная на волю крепостная декабриста М. Нарышкина Анисья поехала за бывшими господами в ссылку, где пользовалась уважением властей: комендант Лепарский, вспоминает декабрист Лорер, завидя ее, снимал фуражку. В своих «Lettres sur la Russie» классик экономической науки Гюстав де Молинари (1819–1912), в молодости посетивший Россию, вспоминал среди прочего, как крепостной, ставший портным в Петербурге, содержал своего промотавшегося барина.

«Диких помещиков» отчасти уравновешивали особо бедовые крестьяне. В работе славянофила Ю.Ф. Самарина «О крепостном состоянии и переходе от него к гражданской свободе» (1853–1855) находим следующее: «По частным, но достоверным сведениям, в последние годы в некоторых подмосковных губерниях, Тульской, Рязанской, Тверской, крестьяне стали довольно часто подвергать своих помещиков телесным исправительным наказаниям, чего прежде не бывало». Знаменитый географ и путешественник П.П. Семенов-Тяншанский рассказывает в своих воспоминаниях «Детство и юность. 1827–1855»: «Одного из наших дальних соседей, князя, взбунтовавшиеся крестьяне пощадили после переговоров с ним, ограничившись тем, что высекли его и взяли с него слово, что он не будет им мстить. К чести его, необходимо сказать, что он сдержал свое княжеское слово».

В советское время на страницы диссертаций и монографий едва ли мог попасть такой эпизод из записок крестьянина села Угодичь Ростовского уезда Ярославской губернии Александра Артынова: «Крестьяне села Угодичь бывшим своим благодетельницам (по милости которых они получили свободу) не только не стали отпускать обещанного пенсиона, но даже выгнали из бывшего дома помещика, где они жили… Сестры Зимины тогда переехали в Ростов, где и кончили жизнь смотрительницами Ростовского воспитательного дома. Так-то поступили неблагодарные Угодичские крестьяне с своими благодетельницами».

Большинство крепостных крестьян не ставили под сомнение заведенный порядок – с мiром, помещиком, церковью, лесом, рекой, сменой времен года. Они жили, как отцы и деды, а достигнув ветхих годов, переходили на иждивение детей. Когда жизнь «в крепости» длилась уже не одно поколение, крепостные привыкали к мысли, что и земля «крепка им». Отсюда крестьянская иллюзия: «Мы ваши, а земля наша» (ответ крестьян будущему декабристу Ивану Якушкину, предложившему им «вольную» без земли). Неясная мечта о воле уживалась с повседневностью.

В связи с 200-летием Отечественной войны 1812 года уже несколько публицистов озвучили, от большого ума, такой вопрос: почему русские крепостные сражались с французами, причем не только в рядах армии, но и в крестьянских отрядах на свой страх и риск – они что, защищали свою неволю? Ответ прост: крепостные считали себя (и были) русским народом, живущим на русской земле. Они защищали эту землю и свое право жить на ней и впредь. Русский помещик был для них (уж во всяком случае, на время войны) свой и союзник, а француз – чужой и враг.

Отвечу еще на одно риторическое рассуждение: если бы Наполеон объявил крепостных Российской империи свободными, он бы, дескать, не проиграл войну. Наполеон не был настолько безумен. В Литве, Белоруссии, Волыни, Подолии – во всех обширных западных губерниях России почти до Смоленска общественная структура держалась на помещиках-поляках, приветствовавших Наполеона как друга и освободителя. Лишить этих помещиков их главного достояния означало бы не только получить в их лице активных врагов, но и сделать нелояльными польские легионы «Великой армии».

Поворот в умах

Если в XVIII веке у крепостничества были открытые апологеты, то в XIX высказываться в его защиту становилось чем дальше, тем труднее. В «Записке о древней и новой России» (1811), предназначенной для августейших глаз, Карамзин откровенен: «Не знаю, хорошо ли сделал Годунов, отняв у крестьян свободу, но знаю, что теперь им неудобно возвратить оную. Для твердости бытия государственного безопаснее поработить людей, нежели дать им не вовремя свободу». В статьях для «Вестника Европы» Карамзин осторожнее («Главное право русского дворянина – быть помещиком, главная должность его – быть добрым помещиком» и т.д.). Уже после смерти он был заклеймен «крепостником». Н.Н. Страхов защищает его: «Карамзин [сам] был помещик прекраснейший и человеколюбивейший, почему и не видел зла в крепостном праве».

Пушкин не решился издать свои «Мысли на дороге», похоже, из-за опасений, что его несогласие с Радищевым – то есть стержень статьи – будет неверно понято. Цитирую: «Сетования [Радищева] на несчастное состояние народа, на насилие вельмож и проч. преувеличены и пошлы… [В «Путешествии из Петербурга в Москву»] есть несколько благоразумных мыслей, несколько благонамеренных предположений, которые не имели никакой нужды быть облечены в бранчивые и напыщенные выражения… с примесью пошлого и преступного пустословия. Они принесли бы истинную пользу, будучи представлены с большей искренностию и благоволением; ибо нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви». Пушкин писал свою статью в 1835 году, когда антикрепостническое общественное мнение набирало силу, и не захотел по недоразумению прослыть защитником крепостников.

Большинство дворян было за сохранение привычных порядков, но выражать подобные убеждения в печати решались немногие. Впрочем, всего за девять лет до реформы Ю.Ф. Самарину (вскоре ставшему одним из ее видных деятелей) попалось свежеизданное наставление для воспитанниц женских учебных заведений, где с простодушной прямотой говорилось (в изложении Самарина): «Берегите крепостное право как учреждение божественное, как Божью заповедь, употребляйте его как власть родительскую над детьми».

В верхах такого простодушия не было. Николай I в 1847 году говорит выборным смоленского дворянства: «Лучше нам отдать добровольно, нежели допустить, чтоб у нас отняли». Десять лет спустя то же скажет его сын. Но как «отдать»? Освободить крестьян без земли было страшно, еще страшнее – освободить с землей, это необратимо подорвало бы дворянскую опору трона. К тому времени с крепостным правом уже было покончено в Пруссии, Померании, Силезии, Саксонии – и повсюду откровенно в пользу помещиков. Но было сделано доброе дело и для вчерашних крепостных: в 1821 в ряде германских государств был проведен принудительный раздел общинного имущества, что сразу сдвинуло капиталистические отношения с мертвой точки. Отвергнув немецкий опыт, реформаторы 1861 года навязали общинные формы собственности даже там, где их не было.

Слухи о скорой свободе разгорались в крестьянской среде по любому поводу. Власти старались их заглушить. Вскоре после триумфа 1814 года (русские войска в Париже, низложение Наполеона, окончательная победа над «двунадесятью языками») дворовый Мелентьев пишет из Петербурга в Москву другу: «Скажу тебе по секрету: у нас здесь слух происходит очень важный для нас, который также делается секретно, чтоб в России крепостной народ сделать свободным». Видимо, адресат не придал значения словам о «секретности», потому что Мелентьева вскоре арестовали и стали дознаваться, откуда такие слухи. Он отвечал, что слышал эту новость один раз в трактире, второй – от случайных встречных на улице, а третий – «у Исакия, когда водили ополчения». Освободили Мелентьева лишь через два с лишним месяца, отобрав подписку, что он «о подобных сему предметах ни писать, ни говорить ни под каким видом нигде и ни с кем не будет».

Подобные ожидания жили в народе всегда. Из отчета III отделения Собственной Е.И.В. (Его Императорского Величества) канцелярии за 1827 год.: «Среди крестьян встречаешь путешественников, которые говорят им о их положении; сельские священники также им его разъясняют. Доктрины многих сектантов заставляют их почувствовать свое положение, и убежища этих самых сектантов (скиты раскольнические) могут быть рассматриваемы как якобинские клубы. Шатающиеся по кабакам мелкие чиновники, в особенности выгнанные за дурное поведение, распространяют пагубные идеи среди крепостных, главари и подстрекатели коих находятся среди барской челяди. Среди крестьян циркулирует несколько пророчеств: они ждут своего освободителя… и дали ему имя Метелкина. Они говорят между собой: «Пугачев попугал господ, а Метелкин пометет их»» (Цит. по: Крестьянское движение 1827–1869. Подг. Е.А. Мороховец. Вып. 1. – М., 1931). На фоне слухов про секретные комитеты по крестьянскому делу о скорой отмене крепостного права заговорили и помещики.

Не все помещики переживали предчувствия конца крепостного права трагически. Наблюдая за тамбовскими дворянами, писатель Н.В. Берг отмечал: «Почти никто не боится потерять одних крестьян без земли… «Обработка полей наемными людьми выгоднее [говорят помещики], ибо их кормишь только во время работы, своих же корми целый год, всю сволочь и старье, какое только есть»». Они боялись лишиться земли.

До седьмого пота?

Велика ли у крепостного мотивация (при отсутствии беспощадного присмотра и понукания) надрываться на барщине? Автор двух самых радикальных для своего времени записок на высочайшее имя «по уничтожению крепостного состояния в России», А.И. Кошелев, сам крупный помещик, описывал работу крестьянина на барщине так: «Придет крестьянин сколь возможно позже, осматривается и оглядывается сколь возможно чаще и дольше, а работает сколь возможно меньше – ему не дело делать, а день убить». Кошелев описывает не конкретного мужика, он обобщает свой опыт наблюдений. Для Кошелева это был один из доводов к уничтожению крепостного права. Б.Н. Миронов отмечает, что подобные описания барщинной работы встречаются в источниках многократно, и не только в XIX, но и в XVIII веке.

Писатели подмечали разницу между барщинными крестьянами и оброчными: «Орловский мужик невелик ростом‚ сутуловат‚ угрюм‚ глядит исподлобья‚ живет в дрянных осиновых избенках‚ ходит на барщину‚ торговлей не занимается‚ ест плохо‚ носит лапти; калужский оброчный мужик обитает в просторных сосновых избах‚ высок ростом‚ глядит смело и весело‚ …торгует маслом и дегтем и по праздникам ходит в сапогах» (Тургенев. «Хорь и Калиныч»).

Для справки (данные доктора исторических наук И.М. Супоницкой): «Не все крепостные в России работали на барщине. Перед отменой крепостного права около 40% из них – оброчники‚ отдававшие помещику оброк натурой или деньгами. Оброчник был несравнимо свободнее. Он сам решал‚ куда уйти на заработки. Целые деревни, получив паспорта, отправлялись на промыслы в города». Остальные 60% крепостных (13,5 миллионов человек обоего пола, 17% населения империи) оставались барщинными крестьянами.

Поражают невысокие цифры трудозатрат в дореформенном сельском хозяйстве. Обобщив огромный цифровой материал, Б.Н. Миронов установил, что общая продолжительность труда взрослых барщинных (!) крестьян составляла в первой половине ХIХ века около 1350 часов в год, из них половина на барщине, половина на себя (Б.Н. Миронов. Социальная история России, 3 изд., т. 1. – СПб., 2003, – С. 400). Оброчные крестьяне трудились на помещика, понятное дело, еще меньше. Даже современный служащий, и тот проводит на работе свыше 1800 часов в год. А уж о сравнении с трудом американских рабов на плантациях нечего и говорить – те трудились, как установили американские историки из Гарвардского университета Р. Рэнсом и Р. Сатч (их цитирует Б.Н. Миронов), от 3055 до 3965 часов в год. (Иногда уверяют, что в США собирали три урожая в год, отсюда и трудозатраты рабов. Это не так. До отмены рабства ни одна из культур не давала и двух урожаев в год. Лишь в конце XIX века два урожая начали снимать во Флориде.)

Общее число нерабочих дней в году у российских крестьян достигло в канун реформы трудно постижимой цифры – 230. На работу оставалось 135 дней. Дело было в обилии праздников, церковных и народных. «Свадьбы, никольщины, закоски, замолотки, засевки, отвальные, привальные, связывание артелей, и пр. и пр.» – перечисляет А.Н. Энгельгардт («Письма из деревни»). Народ и сам чувствовал, что перебарщивает с досугом: «Пришел сон до семи сел, пришла лень до семи деревень». Часто цитируют выводы книги П.Б. Струве «Крепостное хозяйство» (1913) о том, что упадок крепостного помещичьего хозяйства к 1861 году отсутствовал и что, напротив, оно достигло накануне реформы максимума эффективности. С этим плохо сочетается ряд фактов. К примеру, в черноземных губерниях незаселенные земли стоили дороже заселенных, а отдача помещичьей земли (судя по урожаям ржи) снизилась за 1830–1860 годы на 10,5%.

В 2000 году была удостоена Государственной премии книга Л.В. Милова «Великорусский пахарь», содержащая оценку трудозатрат русского крестьянина XVIII–XIX веков. Ее автор в силу какой-то методической либо даже арифметической ошибки получил совершенно невероятные цифры (в 2–4 раза более высокие по сравнению с данными земских статистиков и кадастровых отрядов Министерства государственных имуществ). Энергично двигаясь по ложному следу, Милов сделал на основе своих цифр ряд далеко идущих выводов о русской истории. Из его калькуляций следует, что в течение столетий питание подавляющего большинства русского народа было на 30–50% ниже физиологической нормы. Будь это так, он «просто вымер бы, а не колонизовал или завоевал 21 млн. км2 территории» (Б.Н. Миронов). И уж точно у русского народа не было бы столько праздничных дней в году.

Решать эти исторические головоломки предстоит новым поколениям исследователей, не скованных былыми догмами. Им будет нелегко, простых закономерностей нет. Кажется логичным, что после 1861 года должны были резко рвануть вперед бывшие «вольные сельские обыватели», за ними – оброчные, а барщинным оставалось плестись в конце. Но вот очерк Глеба Успенского «Три деревни» (1880) о пореформенном крестьянстве. Автор, еще в плену народнических фантазий, больше двух лет провел в Сколково, близ Самары, на стыке трех деревень, как нарочно населенных крестьянами в недавнем прошлом барщинными, «вольными» и оброчными (строго говоря, тоже барщинными, но помещица была добрая, крестьяне у нее жили лучше, чем на оброке, да и землю она им завещала, избавив от выкупных платежей). Наблюдения Успенского поражают: народ из бывших барщинных крестьян на самых скудных по сравнению с соседями землях «умней всех…. он платит большие подати и бьется круглый год, [но] живет несравненно аккуратнее, чище…, вопреки всем таблицам умножения оказывается порядочнее, умнее, даровитее, зажиточнее и честнее». Народ из «вольных» «неряшлив, распущен, нагл, жаден и глупо-форсист». Мужик из третьей деревни, «взявшись за дело, только клянчит, удивляется, как это все трудно, и беспрестанно ропщет на цену». Жизнь сложнее кабинетных схем. Тем и интересна история.

Путь к освобождению

Знаменитый публицист Михаил Меньшиков писал в 1909 году в газете «Новое время»: «О крепостном праве не было двух мнений сто лет назад [т.е. в 1809 году]: почти всем, за ничтожными исключениями, крепостной быт казался естественным и единственно возможным. О крепостном праве не было двух мнений и пятьдесят лет назад [в 1859 году]: почти всем, за немногими исключениями, крепостной быт казался противоестественным и невозможным» (очерк «В деревне»). Другими словами, Россия нравственно созрела за поразительно краткий срок, за пять десятилетий ХIХ века (меньше одной человеческой жизни). Едва умер Николай I, неизбежность Великой реформы стала немедленно ощущаться почти всеми, хотя путь к ней занял с этого момента шесть лет и один день. Опять «и один день»!

Помещики воспринимали приближение реформы кто фаталистически, кто со злостью. «Предводитель дворянства был вынужден заниматься разбирательством дел об «отягощении дворянкой Анной Ивановной Быковой своих крестьян работой», «о растлении отставным гвардии поручиком Дмитрием Путиловым дворовой своей Федоровой» [попробовал бы такой Путилов завести «гарем»!]. С приближением реформы число подобных дел возрастало… Взаимоотношения двух главных фигур русской деревни, крестьянина и помещика, утрачивали даже внешнее патриархальное благообразие». По свидетельству А.П. Заблоцкого-Десятовского («Граф П.Д. Киселев и его время», 1882), именно в эти годы «дворянство сделалось как бы другим народом, удалилось на огромное расстояние от крестьян; утратило всякую моральную с ними связь, место которой заступило равнодушие, отсутствие всякой симпатии».

В канцелярию орловского губернатора в 1844 году поступила жалоба мценского помещика Шепелева: «Крестьяне мои, мечтая будущею свободою, потеряли должное ко мне уважение, начали расхищать собственность мою, как-то хлеб, скот, птицу и прочее». Требуя сокращения барщины, крестьяне малоархангельского помещика Киреевского отказались убирать господский хлеб и сенокосы, почти все ушли из имения в Орел. Участились нападения на помещиков. «Крепостные отношения на самом деле рушатся, хотя закон этот [т.е., само крепостное право] еще существует», – сообщали в Главный комитет по крестьянскому делу из Нижегородской губернии. Но обострение не перешло известные границы, не торпедировало великую реформу.

Бывают ли перемены, устраивающие всех? Удачная реформа – та, которой равно недовольны все стороны, но сразу начинают пользоваться ее возможностями. Неудачная – это когда довольна лишь одна сторона, а другая утирает слезы или точит нож.

Конечно, реформа разочаровала крестьян, они сразу увидели: обязательства помещика перед крестьянином закончились, а крестьянина перед помещиком – нет. В нескольких губерниях произошли крестьянские волнения, но не «против свободы», а против того, что царь не дал все и сразу. Особенно поразила всех выкупная операция – крестьяне считали, что давно «выслужили» землю долгим отбыванием повинностей, а их посадили на 6-процентную ипотеку. С другой стороны, реформа нанесла тяжкий удар по дворянскому землевладению: около половины помещиков не смогли вести хозяйство в новых условиях. Они разорялись и продавали землю вчерашним крепостным. «Порвалась цепь великая. Порвалась, расскочилася – одним концом по барину, другим по мужику».

Величайший успех крестьянской реформы состоял в том, что она была проведена. Россия прошла по лезвию ножа. Реформа не вызвала дворянский бунт или дворцовый переворот, она не привела к гражданской войне наподобие той, что случилась в США вслед за отменой рабства. Свидетель времени Н.Н. Страхов, отнюдь не реакционер, подвел итог целой эпохи так: «Крепостное право было смягчаемо людскою добротою, было облегчаемо, доводимо до нуля усилиями людских сердец… Антагонизм между помещиками и крестьянами не доходил до крайностей, а по местам и вовсе не существовал, он не выродился в вековую, непримиримую, неизгладимую вражду… Крепостное право есть зло, не испортившее до конца внутреннего склада нашего государства… При уничтожении крепостничества помещики оказались действительно великодушными и крестьяне действительно незлопамятными». То есть способными войти в положение помещиков. Злопамятными показали себя (на свою голову) внуки этих крестьян – да и то в силу злосчастного стечения обстоятельств.

Обличители «царизма» найдут сотни примеров, как будто опровергающих Страхова – одни волнения в селе Бездна чего стоят, – но каждый отдельный пример останется отдельным примером, не отменяя общий вывод.

Почему крестьяне, несмотря на недовольство реформой, примирились с ней? Благодаря реформе они получили «в кредит» 34 миллиона десятин бывшей помещичьей земли. Выкупные платежи были меньше прежних оброчных, что сразу облегчило жизнь, а каждый новый платеж приближал переход земли в собственность. Многие взяли курс на досрочный выкуп. Помещики после реформы имели 87 миллионов десятин, но каждый год затем продавали в среднем около 1 миллиона десятин, главными покупателями были крестьяне.

Реформы такого размаха – это всегда кризис, болезнь, преодолеваемые долго и трудно. Прежде чем станет лучше, обязательно должно стать хуже, порой на десятилетия. Это «хуже» честно фиксировали Успенский, Слепцов, Златовратский, Меньшиков, Чехов, Розанов, Бунин, Горький, множество других авторов. Ту сторону, которая «лучше», литература и публицистика запечатлевать никогда не спешат – обратимся хотя бы к нашим дням, тоже пореформенным.

Когда же пришла пора, подбив баланс, запоздало воздать освободителям должное, грянула другая беда. 1917-й похоронил положительные результаты 1861-го.

ЗС 08/2012

Номера журнала

 

Читать номера on-line

 

вернуться


Карта сайта | Контактная информация | Условия перепечатки | Условия размещения рекламы

«Сайт журнала «Знание-сила»» Свидетельство о регистрации электронного СМИ ЭЛ №ФС77-38764 от 29.01.2010 г. выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)
© АНО «Редакция журнала «Знание-сила» 2012 год

По техническим вопросам функционирования сайта обращайтесь к администратору

При поддержке медицинского портала ОкейДок


Rambler's Top100
av-source